Князь говорил с бледной улыбкой, глядя при этом только на Варю. Этот холодный иронический взгляд лучше всяких слов давал понять, что Сергей Андреевич во всем уже разобрался: и в целях этого вечера, и в планах Хомякова, и в жалкой, двусмысленной роли самой Варвары. Она ощутила вдруг обессиливающую неуверенность, представив, что и остальные гости, поняв игру, включатся в нее со всей светской утонченной беспощадностью и что против этого союза бессильны и она, и улыбающийся Куропаткин, и сам Роман Трифонович.
– Это… Это чудовищно, на что вы намекаете, князь, – вспыхнула Лизонька.
– Грязные сплетни, – вельможно рокотал генерал. – Вы повторяете неприличную клевету, князь, и мне, право, странно слышать от вас этот пасквиль на всеми уважаемую даму.
– Возможно, генерал, возможно, – согласился князь. – Во всяком случае я расскажу о ваших сомнениях Николаю Николаевичу-младшему. Вполне вероятно, что я что-то напутал с той поры, как он мне рассказывал, и хлестал он не нагайкой, а стеком. Я плохо запоминаю детали, но обещаю вам уточнить их.
Онемел не только генерал, но и обе гостьи: Насекин совершенно изменил фронт атаки. При этом он и Хомяков оставались совершенно невозмутимыми; Куропаткин, подмигнув Федору, отвернулся, пряча улыбку, а Варя с трудом сдержала смех. И этот возникший в ней неудержимый, злой смех окончательно смыл с души все остатки не только неуверенности, но и волнения. Она отчетливо поняла, что сегодня и генерал, и дамы будут льстить и угодничать, ибо, по их представлениям, дом, в который должна была прибыть сама Числова, был домом всесильным. И сила этого дома олицетворялась в тяжелой, мужицкой фигуре его хозяина. И Варя была свято убеждена, что силу подкрепляют совсем не миллионы Хомякова, а его воля, энергия, ум, умение не просто вести дело, но и бороться за него со всею страстностью и мощью характера. Нет, она не ошиблась в его ослепительной улыбке, в его зеленоватых, с хитрющим прищуром, глазах, умевших так презрительно и властно смотреть на всех и с такой любовью – только на нее. Это мгновение оглушающей тишины стало мигом ее прозрения: она поняла, что не только он любит ее, но что и она – она, столбовая дворянка Варвара Олексина! – тоже любит этого уверенного, властного, сильного и решительного человека так, как и должна любить женщина, – на всю жизнь.
Все это мелькнуло, осозналось, и тут же Варя приказала всему исчезнуть: отныне она была настоящей хозяйкой, верной и преданной помощницей своего любимого и потому легко повела разговор о Бухаресте, театрах, музыке – о том, о чем и следовало говорить, чтобы вывести гостей из транса. И все потекло по заданному руслу, потекло мило и свободно: Варя непринужденно болтала с дамами, Куропаткин о чем-то тихо спорил с Федором, Хомяков невозмутимо курил сигару, а генерал изо всех сил делал вид, что прислушивается к дамской болтовне. Однако ему было неспокойно – не от обиды (по его понятиям, осадить его мог только тот, кто стоял выше), а от прозрачного намека князя на дружеские отношения с сыном самого главнокомандующего. Как бы ни была отныне могущественна Числова, вызывать неудовольствие племянника государя по меньшей мере неразумно, и генерал, повздыхав и помаявшись, поднялся и начал ходить по гостиной, суживая круги, пока не оказался возле Насекина.
– Позвольте вопрос, князь. Вы – человек осведомленный. Когда же наконец Румыния вступит в войну?
– Она уже в нее вступила, – пожал плечами Насекин.
– Да, так сказать, номинально. Я же имею в виду непосредственное участие в боевых действиях.
– Вы пренебрегаете газетами, генерал. Они трубят на весь мир, что князь Карл намеревается лично сокрушить Осман-пашу.
– Газеты всегда преувеличивают.
– Однако направление указано верно. Третьего штурма Плевны не миновать, так почему бы нам не поделиться славою с тридцатитысячной румынской армией?
Разговор, затеянный генералом, заходил в тупик: Насекин отвечал весьма сухо. В поисках продолжения генерал начал было говорить о молодцах-солдатиках, на что князь вообще перестал реагировать. Из неудобного положения вывел неожиданно громкий голос Федора: он спорил с Куропаткиным и, как всегда, не выдержал тона.
– Равенство есть идеал справедливого общества, Алексей Николаевич, всеобщее равенство перед законом. А для этого необходимо прежде всего уничтожить сословия. Есть же, наконец, английская форма правления, когда монархия остается, но как символ, как знамя.
– Вы считаете, что Англия – идеал равноправия?
– Для нас – да! – с вызовом ответил Федор.
– Насколько мне известно, учение социалистов требует большего, Федор Иванович.
– При чем тут социализм! – отмахнулся Федор. – Я говорю не о перестройке общества, а лишь об улучшении существующего порядка. Произвол, нищета, казнокрадство, темнота и безграмотность – вот болезни Отечества. Разве это не должно тревожить душу каждого честного человека?
– Кхе, кхе! – внушительно прокашлялся генерал.
