– Их распинали на супружеских ложах, в пыли дорог и у семейных очагов. Распинали на глазах матерей, подруг и детей под гогот победителей и стоны умирающих. Их рвали за волосы, их били о землю, их топтали, мяли, кусали, кромсали, и лишь белые обнаженные тела их напрасно молили Небо о пощаде!..
– Князь, не надо более! – крикнула, не выдержав, Маша. – Я не могу, простите.
– Нет, надо, – хрипло (его душили слезы) сказал князь из-за книги. – Я же мог? Мог видеть?.. – Он помолчал. – Простите, это всего лишь выдумка. Слабая литература. Ежели не желаете…
– Читайте, – сказала она. – Читайте, Сергей Андреевич, если это литература. Читайте же.
Насекин начал сразу, начал на той же дрожащей ноте, словно не было разговора, Машиного крика и его собственного иронического пояснения. И с каждой его фразой нарастала нервная дрожь, передаваясь Маше, заставляя ее не только слушать, но и воспринимать это нарастающее напряжение.
– Победители ушли – насытившись, усталые, опьяненные. Ушли, приторочив к седлам головы побежденных мужчин. Ушли, гоня перед собою детей: поверженный народ должен был быть уничтожен. Ушли в степь, и, когда перестала дрожать земля от топота копыт, в селе раздались стоны и от груды мертвых поползли те, кто еще мог ползти. Ползли девочки с окровавленными бедрами. Ползли женщины с рассеченными грудями. Ползли старухи с обломками стрел в костлявых спинах. Ползли поседевшие в четырнадцать и онемевшие в десять… – Насекин трудно проглотил ком, пытаясь унять дрожь. – И надо было жить. Надо было забыть о погибших мужьях и угнанных в рабство детях. Надо было забыть о собственной боли и собственном позоре. Прежде чем начать жить, надо было забыть прошлое.
Он замолчал, по-прежнему заслоняя лицо раскрытым Евангелием. Маша обождала и, скорее почувствовав, чем поняв, что это еще не конец рассказа, тихо сказала:
– Продолжайте.
– И они забывали, – тотчас же откликнулся князь. – Кто сразу, вонзив в искусанную шею обломок клинка. Кто постепенно, залечивая раны и заглушая память. Кто – навеки утратив в воспаленном мозгу свое имя, своих детей и свой позор…
Князь опять замолчал, и Маша, обождав, нерешительно спросила:
– А потом? Что сталось с ними потом?
– Потом? – глухо отозвался Насекин, все еще прикрываясь книгой. – И вы, женщина, спрашиваете, что было потом? Через положенный природой срок они стали рожать. Рожать в муках и радоваться каждой новой жизни, и хранить ее, и растить, и воспитывать. И так было издревле, по всей земле, а мы… – Князь вдруг зло рассмеялся. – Мы до сей поры со средневековой тупостью регистрируем, кто есть кто. Русских, французов, немцев, турок, англичан. Так не лучше ли выбрать самую густую, самую прочную краску и навсегда замазать это разделение? Замазать ложь, потому что все мы, все без исключения – дети женщин. Только дети женщин.
– Это ужасно, что вы рассказали, князь, ужасно, – вздохнула Маша. – Но вывод ваш, как всегда, парадоксален. А это значит, что все образуется. Вы скоро поправитесь, окрепнете духом…
– Вывод? – резко перебил он. – Это – общий вывод, Мария Ивановна, но есть еще вывод частный. Я читал вам Евангелие, если изволили заметить, а Евангелие никогда не лжет, даже если оно от Сергея, а не от Матфея или Иоанна. Так знайте же, что Бога нет!.. – Князь вдруг сел, отшвырнул книгу в дальний угол. – Нет, ибо, если бы Он был, Он не допустил бы того, что видели мои глаза и слышали мои уши. Нет!..
– А как же монастырь? Очередной парадокс, Сергей Андреевич?
– Монастырь – убежище, а не Божья обитель. Раковина, в которую я заползу, чтобы не видеть более женских глаз и не слышать женских голосов. Я боготворил вас, дорогая Мария Ивановна, и буду боготворить, но душа моя опозорена виденным. Опозорена и сожжена. Оставьте меня сейчас и никогда более не навещайте. Знайте только: вы – единственная звезда моя, что горит еще во мраке человеческого… Человеческого? Нет! Нечеловеческого зверства!
Маша возвращалась подавленная не только рассказом, но и самим свиданием, вызвавшим в ней твердое убеждение, что виделась она с человеком, уже закончившим свой жизненный путь, уже бывшим, уже подводившим итоги прожитого и пережитого и клонившимся под их тяжестью. И даже неожиданное признание князя в любви лишь увеличивало ее горечь.
В тот день, когда Маша навещала князя Насекина, генерала Рихтера на дому во время обеда посетил высокий худощавый мужчина в тесном, явно с чужого плеча, потрепанном мундире без погон.
– Вольноопределяющийся Великолукского полка, – представился он. – Следуя к месту назначения, подвергся нападению неизвестных, был оглушен, раздет и ограблен до нитки. Все деньги и документы мои пропали, и, лишь по счастью, уцелела метрическая выписка, подтверждающая мое имя, дворянство и место рождения. Умоляю ваше превосходительство помочь мне добраться до моего полка, куда я стремился и стремлюсь всею душою своей…
