– И я и не я, – князь на миг улыбнулся прежней улыбкой, все еще не отпуская ее рук. – В человеке много человеков. Я догадывался об этом, а теперь – узнал. Какие-то частицы, не поддающиеся ни микроскопам, ни беспощадному разуму нашему, накапливаются в каждом из рода в род от времен библейских. Они молча вершат дела свои, определяя наклонности наши, способности, капризы, привычки. Но иногда будто оживают в душе, просыпаются и шепчут. Странно.
Князь замолчал, уставя горящий – «фанатичный», как определила про себя Маша, – взгляд куда-то мимо нее, в пространство. И от этого мимо смотрящего взгляда ей было куда неуютнее, чем от того, что он до сей поры не отпускал ее рук. Это ее не смущало: она не воспринимала князя как мужчину.
– Странно, странно, – задумчиво повторил князь. – Я ведь знаком с братом вашим: Василий Иванович, кажется? Год назад, дождливая осень в Ясной Поляне. Вот бы кто понял меня.
– Вася? – удивленно спросила Маша.
– Василий Иванович? Нет, нет. Ваш братец потерянный, как и я. А понять может ищущий. Такой один в России – граф Лев Николаевич.
– Так поезжайте к нему. Вот окрепнете…
– Нет. Нет-нет, Мария Ивановна, что вы. Это после всей скверны, со всей падалью в душе пред ним предстать? А он – насквозь видит. Нет. Мне очиститься сперва надо, Мария Ивановна, скверну из души выжечь, покой обрести. А покой – только в монастыре.
– Вы заживо хороните себя, князь, – осторожно начала Маша, но князь уже не умел слушать; она поняла это и замолчала.
– Посмотрите на женщину, хотя вы сама женщина, но посмотрите непредвзято. Сколько в ней хрупкости, нежности, трепета, ожидания. Мы называем это грациозностью, шармом или кокетством, а за всем этим – страх. Древний, как сама земля, страх…
Маше стал неприятен и этот разговор, и мокрые от пота ладони князя, которыми он все еще сжимал ее руки. Начинался бред, она в этом не сомневалась и поэтому рискнула перебить.
– Извините меня, князь, вам неудобно лежать. Позвольте, я поправлю подушки.
Она высвободила руки, уложила больного и села. Встретила вдруг прежний иронический взгляд и смешалась.
– Вам сказали, что я галлюцинирую? А разве бывают сюжетные галлюцинации? Нет, Мария Ивановна, это не галлюцинации, это – память. Память моих предков-воинов, а следовательно, убийц, проливших моря человеческой крови.
– Полагаю, что вы утрируете, князь. – Маша постаралась улыбнуться. – В конце концов, все мы – потомки победителей, а не побежденных. Побежденные исчезли с лица земли.
– Вы правы, вы совершенно правы, Мария Ивановна, но позвольте рассказать историю побежденных, а не победителей.
– Может быть, в другой раз? – осторожно спросила Маша: ее пугал рассказ о зверствах турок, свидетелем которых оказался князь. – Вы утомлены.
– Другого раза не будет, – с твердостью сказал Насекин. – Не беспокойтесь, я столько дней повторял про себя эту историю, что готов рассказать ее в совершенно отвлеченной, почти литературной форме. – Князь вдруг привстал, протянул руку. – Дайте мне книгу.
Маша подала Евангелие. Насекин раскрыл, не выбирая страницы.
– Представьте, что я читаю, – сказал он. – И допустите, что это – осовремененный Геродот, только и всего.
– Хорошо, – без особого желания согласилась Маша.
Насекин помолчал, собираясь с мыслями. Затем начал говорить, старательно выдерживая не только интонацию читающего вслух, но и особо, литературно, строя фразы.
– Это случилось в те времена, когда еще не было любви. Мужчина относился к женщине, как пахарь относится к ниве, а женщина ждала от него еды и защиты. На краю лесов стояло большое село, жители которого в поте лица взращивали хлеб. Сразу же за их полями начиналась степь. Из степей плыло настоянное полынью вечернее марево: девушки выходили за околицу и подолгу, пьянея и ужасаясь, вдыхали степной аромат. Из степей приходили орды…
Маша почти не слушала: приподнятая декламация князя лишила разговор естественности, а подчеркнуто литературная форма рассказа угнетала общими и малозначащими фразами. Невольно она уже думала о своем: доехала ли Глафира Мартиановна с Леночкой до Смоленска и как встретила тетушка девочку. Думала об Иване, с которым так обидно разминулась, и о Федоре, сгинувшем неизвестно куда и по закоренелой олексинской привычке не писавшем ни строчки. Думала уже уютно и привычно, когда голос князя вновь прорвался к ней.
– …все мужчины пали в бою. Были добиты раненые, убиты старики и старухи, и дети согнаны в кучу. И только женщин пока не трогали: им предстояло утолить неистовую ярость победителей.
Князь опустил Евангелие, глянув на Машу блестящими глазами. Во взгляде его было страдание, и Маша поняла, что сейчас начнется то, ради чего и сочинил Насекин литературное вступление. Поняла, ужаснулась, но не осмелилась отказаться, а часто закивала.
– Продолжайте, пожалуйста, если в силах.
– Если вы в силах, Мария Ивановна, – с тихой горечью вздохнул Насекин.
Он вновь отгородился книгой, скорее, как показалось Маше, чтобы спрятать лицо, чем для того, чтобы разыгрывать чтение. И голос его, начав дрожать, все наращивал эту дрожь.
