Неизвестный с такой живостью описывал детали ограбления и собственное печальное положение, что добродушному генералу оставалось лишь возмущаться и соболезновать. Тронутый несчастием добровольца, поспешающего в действующую армию, начальник переправы тут же выдал ему справку об ограблении, деньги на проезд и подорожную до города Ловчи, где предположительно находился полк, в который спешил вольноопределяющийся из дворян Волынской губернии Андрей Совримович.
Умело выведенные из боя остатки дружин болгарского ополчения без помех добрались до Шипкинского перевала, где располагался Орловский полк, порядком потрепанный в июльских боях. Здесь общее командование обороной было возложено на генерала Столетова, раненые отправлены в тыл, а ополченцы и орловцы сразу же взялись за кирки и лопаты: оборонительных сооружений перевал практически не имел.
– Дорогу строили, – огорченно вздохнул генерал-лейтенант Кренке, месяц назад командированный на Шипку.
Никто не упрекал, но старый инженер, еще в 1869 году ушедший в запас и с началом войны по собственному желанию вернувшийся в армию, считал себя кругом виноватым.
– Ставьте фугасы, – сказал он начальнику саперной команды поручику Романову. – А мы в землю зарываться будем, сколь только успеем.
Олексин лихорадочно укреплял свой участок, не давая дружинникам передышки. Он хорошо знал, какой убийственный огонь открывают турецкие стрелки при атаке, и хотел не только углубить ложементы, а успеть отрыть и вторую линию. Турок еще не было ни видно, ни слышно, но по шоссе снизу, из Долины Роз, нескончаемым потоком текли беженцы. Чаще всего пешком, босые и раздетые, выбежавшие из домов в чем стояли. Они двигались молчаливой, понурой толпой, не обращая внимания на работавших защитников, и поручик запретил своим солдатам отвлекаться на расспросы и разговоры. Он дорожил каждой минутой и видел не только беженцев, но и озабоченно размечавшего позиции Кренке, хмурого Столетова, обсуждавшего с артиллеристами основные цели батарей; Рынкевича, устраивающего перевязочные пункты и центральный лазарет у двух белых домиков, почти на середине их вытянутой с юга на север позиции, седлавшей шоссе на Габрово. И сотни солдат, под палящим солнцем роющих укрепления вдоль всего будущего фронта. Насмотревшись, сам хватал лопату, но долго работать не мог: начинала тупо ныть проткнутая штыком рука.
Рядом зарывались в землю орловцы. Их командир – круглолицый, румяный подпоручик – работал вместе с солдатами, не давая себе отдыха. Впрочем, вместе с солдатами работали все офицеры; лишь командиры участков определяли ориентиры, прикидывали расстояния, выясняли скрытые подходы к позициям или уславливались с артиллеристами о взаимной поддержке. Но молоденький, с чуть пробившимися рыжеватыми усиками подпоручик был соседом, с ним хотелось не просто познакомиться, а и поговорить. Однако представляться первым Олексин не желал, поскольку был выше и чином, и должностью, и тихо злился, поглядывая на увлеченно копавшего ложемент юношу. Знакомство приходилось откладывать на вечер, и Гавриил уже решил, что непременно укажет соседу на неэтичность поведения. Но до этого не дошло: во время короткого перекура Олексина вежливо тронули за локоть.
– Хотите водички? – юный подпоручик с улыбкой протягивал фляжку. – Холодненькая.
Офицер источал такое молодое простодушие и наивность, что Гавриил, хмуро улыбнувшись, молча взял фляжку.
– Разрешите представиться, – спохватился вдруг юноша. – Подпоручик седьмой роты Глеб Никитин. Ваш сосед.
– Рад познакомиться. Олексин Гавриил Иванович.
Щелкнув каблуками запыленных сапог, Никитин торжественно пожал протянутую руку и уселся рядом. Он был без мундира, в расстегнутой нижней рубашке с закатанными рукавами.
– Ужасно горят ладони, – доверительно сообщил он. – Нехорошо, что до сих пор руки никак не загрубеют, правда? Ведь я офицер. А какие молодцы местные жители! Целый день воду на себе таскают, а там такая крутизна, что я на четвереньках взбирался. Нет, право, они очень хорошие люди, эти болгары. Впрочем, что же это я? Вы же с ними в бою были. А каковы они в деле?
– Я за них спокоен, – сказал Гавриил; он все время сдерживал улыбку, опасаясь обидеть юного офицера. – А вы бывали в боях?
– Я? – Никитин помолчал, а потом расхохотался. – Знаете, хотел соврать и раздумал. Вы такой взрослый, с сединой да со шрамами, вы, поди, на три аршина подо мной видите. Не был я ни в каком бою, Гавриил Иванович, я из пополнения сюда. Повезло, правда? И полк отличный, и вот-вот дело начнется. Конечно, перед вами я мальчишка, юнец, но и юнцам Отечеству послужить хочется.
– Сколько же вам лет?
– Двадцать. Пора бы уж и послужить, правда?
– Пора.
Офицер оказался всего на четыре года моложе, но эти четыре года поручик ощущал как четырнадцать. Слишком многое он видел, через многое перешагнул, чтобы вот так радостно улыбаться раскаленному солнцу, холодной воде и первым мозолям. Но, подумав так, Олексин добавил:
– Пора, Никитин, если Сулейман другим перевалом не пойдет.
