– Открыли, что рядовые спасают офицеров, а офицеры жалеют подчиненных? Мало для того, чтобы кричать «эврика», Беневоленский.
– Нет, я открыл нечто большее. Мне пока трудно объяснить, надо многое передумать. А суть в том, что все наше народничество, все наши споры, теории да и вся наша практика вдруг представились мне ложными. Заговоры Бланки, топоры нечаевцев, бунты Бакунина – детская игра по сравнению с той силой, которую я ощутил сегодня. Эта сила, и только эта сила, правит историей, Олексин, а совсем не критически мыслящие личности Лаврова и даже не герои Ткачева.
– Послушайте, Беневоленский, не пора ли нам отдохнуть? – Гавриил делано зевнул. – Завтра у нас не диспут о том, кто творит историю, а – история. Дама довольно кровавая и беспощадная. Тем паче что я все равно ничего не понимаю.
– Не понимаете, так поймете, – с неожиданной резкостью сказал Аверьян Леонидович. – Вы решительнее Василия Ивановича и умнее блаженного Федора, и вам совсем не все равно, за что воевать.
– За что же, по-вашему, я воюю?
– За свободу, Гавриил Иванович. Пока – за чужую.
– Свобода – понятие относительное, Беневоленский, поскольку не может быть свободой для всех. А вот справедливость – всегда справедливость. Вы давеча обвинили нашу армию в несправедливости к мирным болгарам, которых она вынуждена была бросить на произвол судьбы, и, признаюсь, это зацепило меня. А свобода… – Он усмехнулся. – Каждый понимает ее по-своему, а на всех не угодишь.
– Справедливость тоже каждый понимает по-своему.
– Э, нет! Справедливость связана с честью человека: если человек дорожит своей честью, он будет отстаивать справедливость, чего бы это ему ни стоило. Только бесчестные люди способны мириться с несправедливостью.
– Вы идеалист, Олексин.
– А вы?
– Я? – Беневоленский пожал плечами. – Позавчера я бы ответил не задумываясь, а сегодня… Сегодня промолчу. Если меня не убьют, то… – Он неожиданно замолчал.
– …то вы женитесь на моей сестре, – проворчал Гавриил. – Право, давайте-ка подремлем хоть часок.
– Если меня не убьют, я попробую пересмотреть свои идеи заново, – словно не слыша, продолжил Аверьян Леонидович. – Террор, бунты, упование на крестьянскую стихию – все это не то. Революционер не спичка, которую подносят к фитилю… Да, вы правы, надо поспать. Дай нам Бог продолжить этот разговор.
– Дай Бог, чтоб мне хватило патронов на завтра, – хмуро сказал Гавриил, расстилая шинель на остывшей, изрытой пулями земле.
За ночь турки подтянули артиллерию и весь следующий день слали на русские позиции снаряд за снарядом. К счастью, батареи их были расположены далеко, и стрельба велась в расчете скорее на психологический эффект. Зато черкесы неплохо пристрелялись, и ружейный огонь сильно беспокоил защитников.
И все же второй день был куда легче первого. Противник провел всего шесть атак только против горы Святого Николая; атаки были короткими, аскеры шли в бой вяло и быстро откатывались, как только пристреливались русские пушки.
– Демонстрируют, – вздохнул Столетов, прибыв на южную позицию вместе с генералом Кренке.
– Видимо, так, – согласился Толстой. – С какой же целью?
– Обходят, – убежденно сказал Кренке. – Вчера их лазутчики прощупали наш правый фланг, а сегодня Сулейман перебрасывает туда таборы. Господи, как же это мы лес вырубить не успели?..
Однако в течение всего дня противник ни разу не побеспокоил защитников справа, где оборону держали в основном брянцы. К вечеру прекратились атаки, стихла канонада, и только черкесы продолжали вести беспокоящий ружейный огонь до темноты. Но к этому уже привыкли; болгарские жители опять доставили воду, увезли в Габрово тяжелораненых, а войска впервые за двое суток получили вареное мясо.
Зато утро 11 августа встретило защитников полной неожиданностью: на Тырсовой горе противник успел возвести батарею, втащив пушки и снаряды на канатах. Девять медных жерл глядело на шипкинскую позицию из девяти амбразур.
– Гляди, девятиглазая!.. – ахнул пожилой орловец.
С его легкой руки это название так и закрепилось за батареей, почти сразу же открывшей огонь: с Тырсовой горы турецким артиллеристам была видна вся система русской обороны. Стальная батарея завязала было дуэль с «девятиглазой», развалила две амбразуры, но снарядов было мало, и огонь пришлось прекратить. Турки еще не начинали атак, проклятая «девятиглазая» била без перерыва, а черкесы вновь открыли бешеную пальбу. Все пространство, занятое защитниками перевала, простреливалось насквозь, что не помешало, впрочем, ординарцу Столетова Берковскому на казачьем коне проскакать вдоль всей позиции.
– Помощь идет! К полудню будет помощь, держитесь!
В то время эта обещанная помощь, еле двигая ногами, еще только втягивалась в Габрово после безостановочного суточного перехода.
– Немедля выступить на перевал, – сказал Радецкий, выслушав рапорт командира.
– Это невозможно, ваше превосходительство, – вздохнул Цвецинский. – Стрелки шли всю ночь.
– Столетов третий день держит Сулеймана! – побагровев, закричал Радецкий. – Вы – единственная его надежда. Единственная!
