Турки крались осторожно, опасаясь не только преждевременно обнаружить себя, но и пуль собственных черкесов. Все внимание их было устремлено вперед, к Стальной батарее, они то ли не заметили одиноко бредущего Беневоленского, то ли посчитали, что он их не заметил; как бы там ни было, а брянцы первыми увидели противника и рванулись к нему с такой неудержимой яростью, что часть турок тут же бросилась бежать, но большинство было перебито на месте.
– Благодарю, вольноопределяющийся, – сказал капитан, командовавший брянцами. – Вы лихо и, главное, вовремя отдали команду. Ранены? Дать провожатого?
– Нет… – мучительно задыхаясь, сказал Беневоленский: он не участвовал в штыковом ударе, но бежал впереди, пока его не обогнали солдаты. – Я доберусь сам, капитан.
И, пошатываясь, медленно потащился к белым домикам, со страхом думая, что это все-таки она. Гангрена.
4-я стрелковая бригада генерал-майора Цвецинского не принадлежала к гвардии, не обладала никакими привилегиями и даже не имела истории. Бригада была сформирована незадолго до войны из стрелковых рот обычных пехотных полков и предназначалась для огневого боя. В каждом пехотном полку наряду с линейными существовали и стрелковые роты, выполнявшие ту же задачу: прикрытие огнем развертывания и маневров, действия в засадах, авангардах и заслонах. Стрелки были вооружены более современным оружием, лучше обучались, лучше стреляли, привыкли действовать рассыпным строем и с организацией специальных соединений стали значительной ударной силой. 4-я стрелковая бригада впервые показала себя в боях за переправу, отлично действовала в составе Летучего отряда Гурко, но особую славу принесли ей дни Шипкинского семиднева. Именно тогда она получила от солдат прозвище «Железной», сначала неофициально, затем – в газетах и корреспонденциях, а позднее и в официальных документах. Это был первый и единственный случай в русской армии, когда воинская часть называлась не по месту первоначального формирования и даже не по имени шефа – как правило, члена царствующего дома, – а так, как назвал ее сам народ.
Дорожа каждой минутой, отпущенной корпусным командиром на отдых, Цвецинский все же провел своих стрелков через Габрово. До этого тихого, нетронутого войной городка тоже доползла паника: толпы измученных беженцев и ужасающие слухи о несметных полчищах османов, уже якобы окруживших и добивающих защитников перевала.
– Стрелки! – сказал Цвецинский, перед тем как отдать команду. – Мы – единственная русская сила, которую увидят сейчас жители города и беженцы из-за Балкан. Знаю, что устали вы непомерно и марш нам предстоит тяжелый, но подтянитесь, братцы. Пусть уверуют в нас, пусть успокоятся.
Стрелки, совершившие двухсуточный бросок по сорокаградусной жаре, молча выровняли ряды, застегнули мундиры, подтянули ремни, лихо надвинули кепи. Бригада прошла через город, крепко печатая шаг разбитыми сапогами, в которых уже нестерпимо горели ноги. И, несмотря на ранний час, жители высыпали на улицы от мала до велика. Мужчины снимали шапки и кланялись в пояс, женщины плакали, поднимали детей, девушки бросали цветы под ноги стрелков. А когда колонна появилась на площади, где скопилось особенно много народа, седой священник с крестом в руке громко крикнул:
– Болгары, на колена!
Вся площадь опустилась на колени, и лишь священник остался стоять, торжественно осеняя крестом проходивших солдат. И стрелки прошли через эту площадь так, как не ходили ни на каком высочайшем смотру.
За городом Цвецинский выбрал запущенный сад, остановил бригаду и приказал всем спать.
– Подниму ровно через двести минут.
Солдаты и офицеры падали на землю, едва дойдя до тени. Торопливо сбросив сапоги, мгновенно засыпали, и скоро усталый храп повис над спящей бригадой. Цвецинский расположился в полуземлянке хозяина сада – старого болгарина, сын и дочь которого вторые сутки возили на Шипку воду и хлеб. Старик упрашивал генерала отдохнуть, обещая разбудить вовремя; Цвецинский немного поупрямился, но глаза слипались сами собой.
– Через час разбудишь, – сказал он, тут же рухнув на хозяйский топчан.
Его разбудил не старик, а незнакомый господин в легком чесучовом пиджаке.
– Пора вставать, генерал.
– Кто вы? – удивленно спросил Цвецинский, еще не придя в себя со сна.
– Корреспондент. Василий Иванович Немирович-Данченко. Получил разрешение корпусного командира Федора Федоровича Радецкого следовать с вами. Не возражаете? – Не ожидая согласия, Василий Иванович улыбнулся и указал на низенькое оконце. – Ваши спят как в раю.
Стрелки по-прежнему храпели в саду, но теперь вокруг них было множество болгарских женщин. Они осторожно перетаскивали спящих в тень, когда до них добиралось солнце, отгоняли мух, смачивали губы водой; многие, сев на землю, положили на колени стриженые солдатские головы.
– Беженки, – со вздохом пояснил Немирович-Данченко. – Макгахан сказал мне, что Сулейман уничтожил в долине Тунджи не менее двадцати тысяч болгар. Башибузуки вырезают целые села поголовно, не щадя даже младенцев. Я сам видел девочку, которую недорезал какой-то мерзавец.
