– Сколько я спал? – озабоченно спросил Цвецинский.
– Почти два часа, генерал. Извините, но я посчитал, что вам это необходимо.
Через полчаса бригада выступила. Передохнувшие стрелки шли быстро, но дорога становилась все круче и круче, а солнце уже немилосердно жгло спины, высушивая пот; солдатские рубахи покрылись соляной коркой, панцирем сковав разгоряченные тела.
– Ваше благородие, дозвольте разуться. Ноги в кровь сбил, невмоготу.
Офицеры кивали: на слова не хватало сил. Уже добрая треть стрелков шагала босиком, оставляя кровавые следы на пыльной каменистой дороге. Цвецинского, ехавшего впереди, нагнал командир батальона подполковник Бужанов:
– В батальоне три случая солнечного удара, ваше превосходительство. Необходим короткий привал.
– Посмотрите вперед, полковник.
За поворотом резко выделялась в ослепительной синеве неба крутая вершина Святого Николая. Темные облака дыма скрывали ее подножие, и уже слышался тяжкий грохот орудий.
– Лучше потерять сто человек от солнечных ударов, чем опоздать на полчаса. – Цвецинский спрыгнул с седла. – Всем офицерам спешиться, на лошадей сажать слабосильных. Вперед, стрелки! Там, на перевале, гибнут наши товарищи, только мы можем помочь им.
Шоссе вздыбилось еще круче, раскаленный воздух дрожал перед глазами, жара достигала сорока градусов в тени. Но над стрелками не было тени, зато с каждым шагом яснее доносился грохот сражения. Все чаще падали терявшие сознание солдаты; их оттаскивали в тень и оставляли до подхода женщин: с кувшинами воды болгарки шли позади бригады.
Из-за отрога горы навстречу вылетел казак в изодранной нательной рубахе, без фуражки, с кое-как перебинтованной головой.
– Братцы, скорее! – хрипло кричал он, сдерживая коня. – Со всех сторон турка валит! Наших совсем мало осталось, поднатужьтесь, братцы!..
– Часа три продержитесь? – спросил Цвецинский.
– А куды ж деваться?
– Скачи. Скажи, что идем.
Казак огрел нагайкой коня, с дробным топотом скрылся за изгибом дороги. Стрелки из последних сил прибавили шаг. Вскоре их нагнал Радецкий на взмыленной лошади.
– Ползете?
Сдержанный, корректный Цвецинский дернулся как от удара. Но грубоватый генерал на сей раз не дал ему высказаться.
– Молодцы! – неожиданно весело продолжил он. – Суворов гордился бы вами, не то что я. Молодцы, сынки, русские вы ребята, а русские никогда в беде товарищей не оставят. Верю в вас, стрелки, наддай еще! Я шагом поеду, и чтоб никто от меня не отставал. – Тут он свесился с седла и тихо добавил: – Особливо вы, ваше спешенное превосходительство.
Несмотря на усталость, Цвецинский улыбнулся. Федор Федорович Радецкий, при всей грубости, умел запросто разговаривать с солдатами, искренне заботился о них, при необходимости был суров до жестокости, но не отличался остроумием. А тут – поддел, и это почему-то обрадовало Цвецинского.
После того как резервная рота брянцев неожиданной атакой уничтожила прорвавшихся у перешейка турок, наступило некоторое затишье. Обстрел продолжался, но со штурмами противник не спешил. Залегшие в аванпостах спешенные донцы слышали топот ног, далекие команды: турки заменяли потрепанные таборы свежими, готовясь к новым приступам.
Сюда, к этой уже изрядно поредевшей в сегодняшнем бою сотне, растерявшей всех офицеров, приполз раненый казак, встретивший стрелков на дороге. Казак доложил о встрече Столетову, а теперь добрался до командовавшего остатками сотни вахмистра.
– Идут стрелки, Фомич. Поспешают, но аж в задыхе. Часа три, а то и поболе держаться велят.
Худощавый немолодой вахмистр, вооруженный позаимствованной у турок винтовкой Снайдерса, почесал небритую щеку, подумал.
– Коней наших черкесня не перебила?
– Кони целы. Там же, в балочке.
– Бери коней, Лаврентий, и гони к стрелкам. Пусть хоть роту на конь посадят да сюда наметом.
– В гору наметом? – усомнился казак. – Коней погубим, Фомич.
– Коней тебе жалко, сукин ты сын, а дело не жалко? Сполняй, что велел!
В это время Беневоленский, едва не теряя сознания от нечеловеческой усталости и боли в воспаленной, распухшей руке, сидел у домика, дожидаясь очереди на перевязку. Крышу домика разворотило снарядом, но изрешеченные пулями стены еще стояли: здесь размещался основной перевязочный пункт, старшим которого был врач болгарского ополчения доктор Коньков. Кроме него, здесь же и рядом, в палатках, без сна и отдыха работали другие врачи и фельдшеры, но к Конькову всегда была особо длинная очередь. Солдаты и офицеры уважали в нем не только опытного хирурга, но и бесстрашного человека, возглавившего под Эски-Загрой атаку роты, когда пал ее командир. Коньков делал преимущественно сложные операции, после которых раненых тут же укладывали до ночи, до прихода болгар, доставлявших их далее в Габрово. А легкораненые, получив помощь, упорно возвращались в свои ложементы.
– Куда тебе в строй? – сердился едва державшийся на ногах от бессменной трехсуточной работы врач. – Ты же стрелять не можешь, а штыком работать и подавно.
