– Ну и что, что не могу? Я еще камень могу ему на голову свалить либо прикрыть кого. А уж «ура!», ваше благородие, лучше меня никто не крикнет, не сомлевайся!
В очереди к Конькову перемешались солдаты и офицеры: доктор раз и навсегда объявил, что раненые не имеют никаких преимуществ друг перед другом, и принимал только по порядку С этим никто не спорил – на Шипке из всех офицерских привилегий свято соблюдались только две: стоять в ложементах и быть первыми в контратаках. Окровавленная очередь эта молчала: никто не позволял себе даже застонать, а уж если стонал, значит был без сознания.
Доктор Коньков, небольшого роста, с некогда гусарскими, а теперь уныло обвисшими усами, серый от бессонницы и бесконечных операций, только свистнул, увидев руку Беневоленского.
– Будем резать, вольноопределяющийся.
– Значит… – Аверьян Леонидович не решился сказать «гангрена», а лишь горестно покачал головой. – Неужели нет надежды?
– Левая – не правая. Жить можно.
– Безусловно. А работать?
– В канцелярии устроитесь.
– Я медик, доктор, – тяжело вздохнул Беневоленский.
– Медик? – Коньков внимательно посмотрел на него красными, воспаленными глазами. – Тогда сами понимаете, что вас ждет, если я не сделаю ампутации. Да, да, она самая, – он сокрушенно вздохнул. – Наркоза у меня нет, коллега. Если угодно, дам стакан водки.
– Не надо, – тихо сказал Беневоленский. – Пилите.
– Я попробую разъять по суставу. Возьмите нашатырный спирт: будете терять сознание, нюхайте.
– Предпочитаю оказаться без сознания.
– У меня нет помощников, коллега, и я рассчитываю на вас, – устало и спокойно пояснил Коньков. – Я расположу инструменты возле вашей правой руки, будете подавать, что скажу. Поэтому нюхайте: вы мне нужны в сознании.
Коньков еще только готовился к операции, когда турки предприняли новую серию атак. На сей раз их цепи, встреченные залпами, не отступали, как обычно, а падали на землю, и тотчас же из-за деревьев выбегали новые толпы. И они не откатывались, остановленные русским огнем, и тоже падали, постепенно скапливаясь в непосредственной близости от ложементов. А из леса снова и снова шли в атаку свежие таборы, и все ревело от грохота, залпов, диких криков и неумолчного жужжания пуль.
Так было на правом фланге, у Липинского, но не легче было и у Толстого. Укрывшиеся под обрывом турки одновременно полезли на его позицию. Защитники встретили их огнем, но людей было мало, многие ложементы уже опустели. Капитан Нинов вместе с Леоном Крудовым стреляли и стреляли, но два ружья не могли остановить атакующих, уже выбравшихся на откос. Никитина атаковали тоже; дав два залпа, он поднял своих семнадцать в контратаку и ничем уже не мог помочь Нинову.
Спас турецкий снаряд, упавший в ложемент и почему-то не взорвавшийся. Турки были уже в десятке шагов, Нинов отчетливо видел их лица и стрелял из револьвера, когда Леон Крудов вдруг схватил этот шипящий, еще горячий снаряд и, подняв его над головой, побежал навстречу атакующим. И, добежав, с силой швырнул снаряд им под ноги. Взрыв смял турок, разбросал, остановил, и они сразу кинулись назад, посыпавшись под обрыв. А Крудов неторопливо вернулся в ложемент. Он был сильно оглушен, но получил лишь один осколок, разорвавший щеку: остальные достались туркам.
– Не скоро полезут, – сказал он, зажимая рану скомканной рубахой.
Нинов не ответил. Он лежал ничком на бруствере, вытянув руку с зажатым в ней револьвером. Крудов перевернул его: крови нигде не было, но старый капитан был уже мертв. Ополченец опустил его на дно ложемента, закрыл ему глаза и, разодрав рубаху на полосы, начал бинтовать разорванную осколком щеку.
– Я не уйду отсюда, капитан Нинов, – бормотал он. – Это наша земля.
Из укрытия, куда Берковский положил отряд Олексина, хорошо была видна неистовая турецкая атака. Удар наносился ближе к северу, и Гавриил до времени старался не обнаруживать себя. Он сразу понял маневр противника: накопить вблизи от ложементов возможно большее число уцелевших в атаках аскеров, а затем одним броском ворваться в ложементы, смять защитников и всей мощью навалиться на центральную позицию, командный пункт обороны и дорогу на Габрово. Он знал, что так оно и будет, но при этом турки неминуемо подставят свой фланг его отряду, и поручик ждал этого мгновения, категорически запретив ополченцам не только стрелять по туркам, но и шевелиться. Он взвесил последний шанс и твердо был убежден, что внезапный удар во фланг сорвет и эту атаку. А турки, продолжая бешеный натиск, падали у самых ложементов и тут же заменяли упавших новыми цепями.
