В шуме боя турки не расслышали топота за спиной, не успели оглянуться. Офицер, получивший олексинскую пулю в затылок, молча рухнул на землю, и штыки ополченцев вонзились в атакующих аскеров. Это не остановило рвущуюся к победе толпу: передние ряды продолжали атаку, но задние смешались: турки затолкались, теснясь и мешая друг другу развернуться лицом к противнику. Смятение их продолжалось недолго, но было полностью использовано дружинниками. Гавриил стрелял из обоих револьверов (третий был заткнут за ремень), но в толчее уже не мог выбирать только офицеров. Он старался следить за боем – пытаться управлять им было бессмысленно, – видел, что к ним со всех сторон бегут защитники, что от горы Святого Николая полковник Толстой спешит со всеми своими считаными резервами, что Поликарпов с артиллеристами выкатывают на руках пушку через проделанный в бруствере пролом. Но, кроме своих, через опустевшие ложементы валом валили турки, дикие крики «алла!» заглушали отчаянное «ура!», и дружинники Олексина дрались уже в плотном кольце врагов. Поручик расстрелял все патроны, рванул из-за пояса запасной кольт, и в этот момент его сбили с ног. Дюжий турок навалился сверху, телом прижав правую руку Олексина к животу, и, визжа и брызжа слюной, кромсал ножом. Гавриил вертел головой, спасая глаза, левой рукой ловил нож, бился, пытаясь сбросить аскера, а тот резал и резал, не разбирая: лицо, руки, плечи…
Это были самые критические мгновения обороны: проломив брешь, турки текли и текли в нее. Старый Кренке, сидя в столетовской землянке, где был оборудован командный пункт, заряжал винтовки и аккуратно ставил их к стене, готовясь отстреливаться до конца. Столетов послал Берковского с приказом покинуть ложементы и всем стягиваться к центральной позиции. Сам же, не обращая внимания на пули, стоял перед землянкой, следя за боем, за настороженно притихшим левым флангом и за дорогой вниз, в Габрово. Оттуда – Столетов знал это – шла помощь, но эта помощь могла прийти слишком поздно…
Кто первым заметил всадников на хрипящих, загнанных лошадях, спорят не только историки: в этом не могли разобраться и защитники Шипки. Сперва подумали даже, что это черкесы, и кто-то крикнул: «Черкесы сзади!..» – но паники не возникло: черкесы не ездили по двое. Стрелки 4-й бригады, получившей гордое прозвище Железная не только за последующие бои, но и за этот невероятный горный марш, ворвались на позиции, на скаку прыгая с запаленных коней и срывая с плеч винтовки. К ним бежал кто-то в полковничьем мундире, изодранном в лохмотья: это был Липинский.
– Братцы!.. – задыхаясь, кричал он, и слезы текли по грязному, заросшему лицу. – С песней! Умоляю, с песней, братцы!..
Он не скомандовал: «В атаку!» – стрелки сами знали, что им делать. Он просил о песне, и они поняли, зачем нужна эта песня. И гаркнули в двести пересохших глоток вместо привычного «ура!»:
Эта неожиданная песня с озорным посвистом не только вдохнула в защитников силы – она ошеломила турок. Двести измученных переходом солдат были каплей, которую без труда поглотил бы поток атакующих, но противник и представить не мог, что его контратакуют полторы роты, а не все подкрепления, подошедшие из Габрова. Стрелки стремительным натиском опрокинули ворвавшихся на позиции аскеров и вышвырнули за линию ложементов, где Поликарпов тут же накрыл их картечью.
Шипкинский перевал был спасен, но Олексин этого уже не видел. Он чувствовал, что его куда-то волокут, пытался разлепить залитые кровью глаза, не смог, с ужасом подумал, что это плен, и потерял сознание.
Стрелки вместе с защитниками еще загоняли залпами турок за деревья, когда появились головные роты 4-й бригады. Радецкий, пришпорив коня, галопом выехал в центр позиции. Вокруг густо жужжали пули, но генерал, казалось, не замечал их. Оглядевшись и поняв, где скопился противник, крикнул:
– Атаковать горушку! Забейте им аллаха в глотки, ребята, да так, чтоб они имена собственные позабыли! Вперед, стрелки!
Адъютант упрашивал хотя бы спешиться, чтоб не подвергать себя риску. Генерал пренебрежительно отмахнулся:
– Меня черкесская пуля на Кавказе миловала, а тут уж и подавно не осмелится.
Все же офицеры уговорили его. Федор Федорович слез с седла, по-стариковски потер ломившую поясницу. Навстречу спешил Столетов, но Радецкий не дал ему заговорить.
– Какой рапорт, когда сам все вижу. – Он обнял и троекратно расцеловал Столетова. – Спасибо тебе, Николай Григорьевич, ты не просто перевал спас, ты всю армию нашу спас. Сюда Драгомиров поспешает. Когда прибудет, отведешь молодцов своих болгарских в тыл. Хватит им, хорошо потрудились, на славу вечную.
Собравшись с силами, противник еще дважды начинал атаки, но стрелки не только встречали аскеров дружными залпами, но и сами переходили в контрброски, все дальше и дальше оттесняя врага. Все вокруг – лощины, ущелья, кустарники, седловина – было сплошь завалено трупами.
