К вечеру атаки прекратились, и Радецкий в сопровождении адъютанта решил обойти позиции. Он начал с того места, где ворвались турки, шел медленно, не пропуская ни одного ложемента. И всюду видел оборванных, грязных, до последней крайности истомленных солдат, большинство из которых были ранены. Заросшие, едва держащиеся на ногах офицеры, в изодранных в клочья мундирах, вставали с рапортами, но генерал только махал рукой и говорил всем одно и то же:
– Спасибо. Спасибо. Спасибо.
Так он добрался до горы Святого Николая, где его встретил полковник граф Толстой; Радецкий едва узнал в исхудавшем, оборванном, покрытом копотью и грязью офицере некогда блестящего флигель-адъютанта. Расцеловав полковника, приказал ему отдыхать и направился дальше, вокруг вершины, через Орлиное гнездо и Малую батарею. И, миновав эту батарею, остановился.
Перед пустым ложементом лежало семнадцать солдат Орловского полка, а весь скат вокруг был усеян турецкими трупами. Над солдатами, опираясь о саблю, стоял невероятно худой офицер в драном мундире, с покрытым засохшей кровью лицом. Увидев генерала, он выпрямился и тяжело шагнул навстречу, заметно хромая.
– Не буди солдат, – тихо предупредил Радецкий. – Пусть спят.
– Да, ваше превосходительство, спят, – тихо сказал офицер. – Спят вечным сном. Все семнадцать, вся моя команда.
Генерал снял фуражку, помолчал, склонив седую голову. Спросил дрогнувшим голосом:
– Фамилия?
– Подпоручик Орловского полка Никитин.
– От имени государя поздравляю тебя с Георгием…
– Простите, я ошибся с фамилией, ваше превосходительство, – твердо перебил Никитин. – Поздравьте с Георгием Ивана Самсонова, Фрола Пенькова, Игната Лещука, Лазаря Горного, Федота Сидорова, Спиридона Коваленко…
– Погоди. – Радецкий гулко проглотил комок, сказал адъютанту: – Записать всех. Диктуй, поручик.
– Я – подпоручик, ваше…
– Я сказал – «поручик» и не ошибся.
Диктуй.
Никитин поименно перечислил адъютанту всех своих семнадцать солдат. Генерал молча стоял рядом. Когда Никитин закончил это скорбное перечисление, вздохнул:
– Справедливо поправил, поручик: Шипка – солдатская слава. Вершина солдатской славы! – Он вдруг судорожно всхлипнул: – Ничего, то святые слезы, за них и генералам не стыдно. – Шагнул к Никитину, обнял. – Идем в лазарет, сынок, перевязать тебя надобно. Идем, идем, не откажи старику проводить тебя…
Ночью генерал Драгомиров привел полки 14-й дивизии. На позицию доставили снаряды, патроны, продовольствие. Кризис обороны миновал. Столетов увел остатки Орловского полка и дружин болгарского ополчения в тыл. Четыре последующих дня турки еще огрызались, атаковали, обстреливали, но вскоре боевая инициатива окончательно перешла в руки русского командования.
Закончился знаменитый Шипкинский семиднев, и началось не менее знаменитое Шипкинское сидение. Продолжалось оно до середины зимы, в лютую стужу при ураганных ветрах, – и солдаты куда чаще гибли от холода, чем от турецких пуль. Но как бы тяжело это ни было, после отражения натиска Сулейман-паши уже можно было с полным основанием утверждать, что «на Шипке все спокойно».
Обывательскому обозу под начальствованием вольноопределяющегося вспомогательной службы Ивана Олексина на обратном пути из Габрова дали груз, против которого он сопротивлялся, как только мог. Грузом оказались раненые пленные турки, уже достаточно окрепшие, чтобы перенести дальнюю дорогу. Среди этих турок, захваченных в Шипкинских боях, было два рослых негра, весело сверкавших зубами. Негров Иван видел впервые, из литературы знал, что они необычайно сильны, коварны и свирепы, и сразу потребовал конвой.
– Никаких конвоев раненым не положено, – сухо пояснил пожилой начальник военно-временного госпиталя. – Погонцы у вас здоровые, как-нибудь сами управятся. Если посадить по четверо на телегу… – Начальник задумался. – Бричка свободная есть?
– К себе никого не посажу! – отрезал Иван.
– Тут не посадить, тут положить требуется. Офицер у нас умирает, крови много потерял. Русский геройский офицер… – Начальник вздохнул. – Доктора считают, что ежели в дороге не помрет, то, может, и вылечат: в тылу и медикаменты, и врачи поопытнее.
Офицер был весь опутан бинтами – виднелись только глубоко запавшие закрытые глаза да проваленный рот с серыми губами. Иван без промедления уступил ему бричку, получил пакет с офицерскими документами, дорожный потрепанный чемодан да поименный список пленных турок, коих был обязан по этому списку сдать. Он очень боялся, что пленные того и гляди разбегутся, а потому поручил артельщику офицера, решив, что лично будет наблюдать за опасным грузом.
Невероятно озабоченный свалившейся на него ответственностью, Иван, мельком глянув на офицера при погрузке, более к нему не подходил. Поминутно пересчитывая турок и ощупывая револьвер, он то брел рядом с медленно тащившимся обозом, то подсаживался на последнюю телегу, чтобы не спускать глаз с пленных. Он учредил ночные дежурства, но при этом сам почти не спал, чуть ли не через каждые полчаса вскакивая и заново пересчитывая мирно храпевших аскеров Сулеймана.
