– Не довезли, – вздохнул где-то поодаль юноша.
– Не говорите чепухи, он жив. Дайте его документы и отнесите вещи офицера каптенармусу: я оставляю раненого здесь.
– Простите, мадемуазель, мне приказано…
– Ступайте, дорога каждая минута. У нас проездом хороший доктор. Господа, несите раненого в офицерскую палатку.
– Барышня, – торопливо заговорил мужицкий простуженный басок. – Барышня, куру я раздобыл.
– Какую куру?
– Уваристую, с жирком. Сваришь, стало быть, его благородию, силенки ему нужны.
– Помилуйте, у меня и денег-то нет.
– Эх, нехорошо сказала, барышня, нехорошо! Он за Россию кровь пролил, а я с тебя деньги спрошу, так думала? Ох, нехорошо!
– Простите. Благодарю вас. Осторожнее берите, господа!
Как только Гавриила подняли и положили на носилки, он опять потерял сознание. Его куда-то несли, сестра милосердия шла рядом, держа в руке крупную ощипанную курицу. В большой палатке откинулся полог, на миг блеснул свет, и они остановились: навстречу шел Иван.
– Сдали вещи офицера?
– Отдал. А вы в палатках размещаетесь?
– Они английские, двойные, не протекают. Вы у нас заночуете?
– Нет, что вы, я турок сопровождаю. Благодарю вас и позвольте откланяться.
– Всего доброго. Счастливого пути.
И братья расстались, так и не узнав никогда, что четверо суток провели рядом. Иван не стремился видеть раненого, пакет с документами не раскрывал, и пути их, случайно встретившись, более никогда уже не пересеклись.
Гавриил долго балансировал на грани жизни и смерти, то приходя в себя, то проваливаясь в небытие. Он был безразличен ко всему происходящему не по равнодушию к жизни, а по равнодушию к смерти, без единого стона снося мучительные перевязки. Старший врач сам делал Олексину ежедневную очистку ран, непременно навещал вечерами, но день ото дня мрачнел все более.
– Гангрена меня не беспокоит, – говорил он за чаем патронессе госпиталя Александре Андреевне Левашевой. – Но раны упорно не заживают, и рожистое воспаление я исключить не могу.
– Николай Васильевич, я умоляю сделать все возможное. Это Гавриил Иванович Олексин, которого все считали погибшим в Сербии.
– Попробуем, – вздыхал доктор. – Все попробуем, что в силах.
Был еще один человек, который знал, кто этот израненный, умирающий офицер. Когда сестра вскрыла пакет, все вдруг поплыло перед ее глазами. Она знала раненого, знала едва ли не каждый день, проведенный им в Сербии, но была убеждена, что его нет в живых, как нет в живых и ее брата. Перед нею в беспамятстве лежал тот, о ком с такой необычной теплотой говорил всегда сдержанный, холодноватый Збигнев Отвиновский. Через погибшего Андрея, через шагнувшего в страшную, опутанную жандармами темноту Отвиновского шла прямая ниточка к Гавриилу Олексину. Ниточка, сроднившая обеспамятевшего поручика с сестрой милосердия Ольгой Совримович.
И Оля уже не отходила от умирающего. С разрешения Левашевой переселилась на соседнюю койку, ела на ходу, спала урывками, отвоевывая у смерти мгновения и радуясь этим маленьким победам. Александра Андреевна часто навещала Гавриила. Помогала чем могла: строгим наказом персоналу, постоянно ставя в пример самоотверженность сестры Совримович, диетой, настойчивыми напоминаниями старшему врачу о ее особом отношении к тяжелораненому поручику. Врач разводил руками, не верил в чудеса, и все же Олексин медленно шел на поправку. Жар спадал, воспаление уменьшалось, налаживался сон, хотя Гавриил по-прежнему смотрел отсутствующими глазами, не желая ни разговаривать, ни даже замечать кого бы то ни было. Но силы накапливались, и, когда он впервые попросил есть, Оля обрадовалась до слез. Но радость была недолгой.
Оля давно ощущала отсутствие аппетита, тошноту, внезапные приливы, но, зная причину, сама справлялась с этим, и никому и в голову не приходило что-либо заподозрить. Но однажды не справилась; очнулась уже в кровати, увидела над собой строгое, с поджатыми губами лицо старшей сестры и невольно начала краснеть.
– Извините, Наталья Павловна, кажется, я…
– Кажется, вы ждете ребенка, – сказала сестра. – Я давно замечала странности, однако не могла и в мыслях допустить, что девица из приличной семьи способна на этакую… – она поискала слово, – новомодную вольность.
– И вы доложите об этой вольности госпоже Левашевой?
Наталья Павловна молчала, строго шевеля сухими губами. Она давно замкнулась в своем девичестве, но до сей поры никому ничем не досаждала.
– Это все не укладывается в мои понятия, Совримович, – наконец сказала она. – Кроме того, наша работа не для женщины, ожидающей ребенка. Подумайте о нем.
