Старшая сестра ушла, и Оля уже не могла не думать. Тогда, после ослепительных, полных высшего счастья трех дней, Отвиновский ушел, канув в безлунную ночь, как в Лету, с единственным документом – метрической выпиской Андрея Совримовича на руках. Надо было как-то жить, кругом смотрели косо; Оля отправила Тарасовну в деревню к родственникам, за бесценок продала местному корчмарю дом и поступила на курсы сестер милосердия. Там не интересовались ни гостем, ни жандармами и платили жалованье. Теперь она лишалась этого жалованья. Предстояло куда-то ехать, искать угол, заработок, покой; предстояло родить, выкормить и воспитать ребенка, а средств не было. И Оле очень хотелось плакать. А через сутки ее навестила сама патронесса добровольческих госпитальных отрядов.
– Как вы себя чувствуете? – Тон Левашевой был вежлив, но Оля сразу почувствовала отстраняющую холодность.
– Благодарю, я совершенно здорова.
– В таком случае полагаю, что вы способны перенести дорогу. – Левашова достала конверт и положила его на стол. – Здесь сто пятьдесят рублей, в два раза больше, чем вам причитается. Завтра коляска доставит вас к переправе.
– Вы прогоняете меня, Александра Андреевна?
– Я не нуждаюсь в услугах особ безнравственных. Это дурно влияет на персонал и порочит честь нашей патриотической общины.
– Вы в полном праве презирать меня, госпожа Левашева. – Олю трясло, но она старалась говорить очень спокойно. – Но я вправе считать, что у моего будущего ребенка есть законный отец, потому что мы любим друг друга. Впрочем, не стоит обсуждать этот предмет. Завтра я уеду.
Коляску подали рано, и Оле не удалось попрощаться с Гавриилом: поручик крепко спал. Оля с удовольствием отметила его спокойное дыхание, порозовевшее лицо, с которого уже были сняты бинты; подживающие раны.
– Благослови вас Бог, – тихо сказала она.
Выйдя из палатки, Оля села в коляску, где уже лежали ее скромные пожитки. Дул холодный ветер, она куталась в форменное пальто и старалась думать о Гаврииле, который скоро поправится и когда-нибудь непременно встретится с Отвиновским. Она была разумна, не очень-то верила в чудеса, но ведь чудо однажды случилось в ее жизни…
Вокруг грозных плевненских укреплений медленно и неотвратимо стягивалось кольцо блокады. Руководивший ею генерал Тотлебен был нетороплив, настойчив и дальновиден: он лишь немного перетасовал поступившие в его распоряжение войска и отдал приказ перейти к активной обороне. Войска закапывались в землю, строили позиции для артиллерии, улучшали дороги и – ждали. Ждали, когда Осман-паша либо выйдет из города, либо сдастся на милость, поскольку не сможет прокормить свой гарнизон: основной путь его снабжения – Софийское шоссе – уже трещал по всем швам под ударами собранных в единый кулак русских кавалерийских частей.
16-я пехотная дивизия, командиром которой после третьего Плевненского дела был назначен Михаил Дмитриевич Скобелев, получила самостоятельный участок. Скобелевцы лихорадочно днем и ночью строили утепленные землянки: осень 1877 года, как на грех, выдалась в Болгарии ранней, холодной и дождливой. Прозорливое интендантство, вычеркнувшее из списков поставок зимнее обмундирование, пыталось наверстать упущенное, но бюрократическая машина раскручивалась с обычным российским скрипом, а солдаты и офицеры тем временем мокли под проливным дождем и стыли на пронизывающем ветру. Учитывая это, Скобелев до минимума сократил посты и увеличил смены, и в его дивизии, по крайней мере, не было той волны простуд и болезней, которая катилась по разутой и раздетой армии Тотлебена.
– Сапоги разваливаются, – доложил Куропаткин вскоре после перехода в землянки. – Сапожники уж и руки опустили, пришивать не к чему.
– Лапти плести, – не задумываясь, сказал Скобелев.
– Лапти, Михаил Дмитриевич, из лыка плетут.
– Из лыка, говоришь? Собери мне мастеров, сам с ними потолкую.
На другой день мастера – в большинстве пожилые, степенные – собрались в просторной землянке, предназначенной для офицерских и штабных занятий.
– Здорово, мастера! – сказал Скобелев, войдя в землянку и водрузив на стол разбитый донельзя солдатский сапог. – Вот задача: обуть эту развалюху в лапти, а лыка нет. Как быть, решайте сами, через полчаса зайду.
– А чего ж тут решать? – удивились мастера. – Эка важность, что лыка нет. Мы из соломы сплетем не хуже лыковых.
Через неделю дежурные месили окопную грязь в соломенных лаптях, надетых поверх сапог. Но Скобелеву этого было мало. Тщательно обследовав расположение, поговорив с офицерами и потолковав с солдатами, 13 октября он написал приказ:
