– Сестру милосердия сняли с транспорта, – сказала Глафира Мартиановна, когда Маша уже собиралась в дорогу.
– Тиф?
– Вероятно, горячка. Высокая температура, бред.
– Глафира Мартиановна, пожалуйста, отправьте ее в военно-временный госпиталь: там и врачи, и медикаменты. Попросите Рихтера, он поможет. У нас оставлять никак невозможно, сами по тифу ходим.
Машу ждала коляска, и, хотя ей хотелось повидать снятую с транспорта сестру милосердия, времени уже не было. Глафира Мартиановна обещала тотчас же условиться о переводе заболевшей, перекрестила на дорогу, и Маша выехала к ближайшей железнодорожной станции, имея рекомендации генерала Рихтера на случай непредвиденных осложнений.
До Кишинева добралась она вполне благополучно. С трудом сняв номер в дешевой гостинице, к вечеру разыскала братьев Рожных. Оставив записку с просьбой принять ее по неотложному делу, вернулась к себе, полагая, что свидание может состояться только на следующий день. С дороги она чувствовала себя разбитой, ощущала жар и головную боль, надеялась к утру отдохнуть и прийти в себя. Но отдохнуть не пришлось: получив ее записку, Рожных тотчас же отрядили за нею коляску.
– Рад, душевно рад, – добродушно улыбаясь, сказал рослый мужчина, как только Маша вошла в гостиную. – Не забыли еще, кто таков я и чем отличен? Осмелюсь напомнить, что я – Филимон Донатов Рожных, а от брата Сильвестра родинкой отмечен. А это, стало быть, братец мой, Сильвестр Донатов Рожных – без родинки.
Братья различались, правда, не только родинкой под глазом у Филимона, но и манерой поведения. Сильвестр был молчалив и куда более скован в движениях: поклонился издали, неуклюже. Зато Филимон говорил не переставая, улыбался, усаживал Машу и вообще всячески проявлял повышенное внимание к ее визиту.
– Как доехали, Мария Ивановна? Сами понимаем, что с дороги вы, что устали, однако прощения просим за нетерпение наше. Отдохнуть вам не дали, обеспокоили. Но – дела, дела, любезная Мария Ивановна, дела да любопытство. Я, признаться, сомневался поначалу, да брат Сильвестр настоял: уж очень ему с вами познакомиться хотелось, очень. Много я ему о нашей московской встрече рассказывал, что он и проявил нрав свой купеческий. «Желаю, – говорит, – сей же момент почтение свое Марии Ивановне засвидетельствовать…»
Брат Сильвестр молчал, ничем не выражая своего особого рвения «засвидетельствовать», а Филимон говорил и говорил, будто боялся, что коли замолчит, так начнет говорить гостья и ему придется выслушать то, чего не хотелось выслушивать.
– Не прикажете ли чаю или кофею? Мы, признаться, кофей не уважаем, но чайком балуемся.
– Благодарю, Филимон Донатович. Нам необходимо поговорить.
– Это само собой, само собой, это и за чаем можно. Брат Сильвестр, распорядись-ка насчет чайку да угощения.
Сильвестр сразу же вышел. Филимон проводил его взглядом, вздохнул, сказал доверительно:
– Косноязычен немного. Конфузится.
– Филимон Донатович, я приехала, чтобы переговорить, – начала было Маша, но Рожных, широко улыбаясь, замахал руками:
– Помилуйте, Мария Ивановна, помилуйте! Успеем еще, наговоримся, а покуда – отдыхайте, не стесняйтесь. Да, так о брате Сильвестре я начал…
Слушая его вкрадчивый голос, Маша ощущала, как постепенно гаснет в ее душе решимость выложить все, что накопилось, с той резкостью, которую заслуживали эти братья-миллионеры. Как человек открытый и прямодушный, она не умела менять планов на ходу в зависимости от обстановки и, предполагая, что встретят ее хотя и вежливо, но сухо, не могла перестроиться, столкнувшись с предупредительной, почти льстивой манерой хозяина. Ей уже казалось неудобным и неуместным требовать, доказывать, добиваться; ее угощали, с ней говорили дружески, доверительно, мягко, но говорили о предметах, далеких от тех проблем, из-за которых она предприняла эту поездку. А голова разламывалась от боли, во всем теле ощущался жар, и у Маши уже недоставало сил прорваться сквозь пелену вежливых, добрых и таких необязательных слов.
– …мы – дремучие, Мария Ивановна, дремучие. Батюшка наш, царствие ему небесное, вообще грамоты не знал, самоучкой до чтения да письма дошел. Но, правда, нам с братом Сильвестром в коммерческом заведении приказал закончить, в городе Женеве: не случалось бывать? Вот там-то и довелось нам познакомиться…
Именно в этом месте брат Сильвестр и подал впервые голос. Он лишь слегка заикался, да некоторые слова давались ему с трудом.
– П-позвольте конфекты рекомендовать.
– Благодарю, Сильвестр Донатович. Я, собственно, хотела…
– Да, мало образования, мало, – вновь заговорил Филимон, рассеянно перебив ее. – Скажете, читать, мол, требуется, самим образовываться; да ведь дела, любезная Мария Ивановна, дела все времечко занимают. Как преставился наш батюшка, так и завертелись мы с братом Сильвестром…
Сквозь недомогание, головную боль, журчанье вкрадчивого голоса Маша вдруг уловила смысл оговорки Филимона, которую поспешно пытался затушевать брат: «Женева. Познакомились…» И скорее по наитию, чем по догадке, спросила, прервав безостановочную болтовню:
