– В Женеве вы познакомились с Беневоленским? Да, да, припоминаю, он рассказывал.
Беневоленский не рассказывал Маше ничего подобного: она играла, обманывала и, чтобы скрыть неудобство, сразу же поднесла к губам чашку. Но повисшая над столом пауза и быстрая, но не ускользнувшая от нее переглядка братьев убедили в правильности внезапно мелькнувшей мысли. Она не умела хитрить и лукавить, но братцы сами были хитрецами наивысшей пробы, сами вели игру, и это давало ей право продолжать.
– Помню, помню, – задумчиво сказала она. – Какой-то кружок, брошюрки, дебаты.
– Увлечение молодости, – нехотя сознался Филимон, помолчав.
Тон его сразу изменился. Исчезла вкрадчивая любезность, радушие, улыбчивость: все это Маша не просто видела, а ощущала своим лихорадочно обостренным восприятием. Даже головная боль куда-то отступила, оставался лишь жар во всем теле.
– Поэтому вы и вытащили его из тюрьмы. – Она горько улыбнулась. – Испугались, что расскажет о ваших увлечениях молодости, и постарались отправить подальше?
– П-позвольте, – сказал Сильвестр; как многие заикающиеся, он питал склонность именно к тем словам, которые труднее всего ему давались. – Мы не имеем чести знать господина Беневоленского.
– Ладно, чего уж там, – грубовато перебил Филимон. – Все верно, брат Сильвестр, и хитрить нам негоже. Только насчет того, что испугались мы, это вы напрасно, Мария Ивановна. По доброму знакомству услугу оказали, из дружеских чувств. А беспокойство ваше понимаем и сами беспокоимся. Запросы много раз посылали, да все без толку покуда.
Маша уже не верила ни единому его слову. От Беневоленского избавились как от нежелательного свидетеля, искать его не собирались и сделали бы все возможное, чтобы пресечь попытки любого, кто пожелал бы заняться поисками. Прозрение глухой, безнадежной болью отозвалось в сердце, но Маша не могла позволить этим господам увидеть ее боль. Заставила себя улыбнуться, сказала сдержанно:
– Оставим клятвы, господа. Я поспешила к вам отнюдь не в надежде услышать что-либо о господине Беневоленском. Я приехала напомнить, что вы не держите собственного слова, что не просто неприлично само по себе, но и ставит наш отряд в положение затруднительное.
– Помилуйте, Мария Ивановна, – вновь благодушно заулыбался Филимон. – Дела, знаете, дела.
– Не с руки нам это, – сухо кольнув ее глазами, сказал Сильвестр. – Мы – люди купеческие, у нас каждая денежка свой счет знает. Войне конца не видать, и в п-прорву эту нам капиталы бросать никакой выгоды нет.
– Денег, главное, денег свободных нет, – поспешно добавил Филимон. – Тут подряды предлагают, тоже на благо Отечества. А долг свой патриотический мы с лихвой оплатили. С лихвой, Мария Ивановна, дай бог каждому истинно русскому патриоту стольким пожертвовать.
– Русские патриоты жизнями жертвуют, а не рублем, – сказала Маша, вставая. – Благодарю за разъяснения, господа, иллюзий более не питаю. А что касается стоимости вашего патриотизма, то о сем вы скоро сможете прочитать в газете.
Рихтер был прав: при упоминании о газете лица братьев вытянулись совершенно одинаково. Они снова быстро переглянулись, а затем Филимон опять заулыбался, засуетился, зажурчал добродушно:
– Мария Ивановна, голубушка наша, мы же, так сказать, в общих чертах трудности свои обрисовали. Нет, нет, святое дело не позабыли, что вы, что вы, как подумать можно. Большие суммы, правда, не обещаем, но долг и слово свое купеческое исполним, о чем и сомневаться вам не следует. И о господине Беневоленском, то бишь Прохорове…
– Не надо, – обрезала Маша. – Не утруждайте себя господином Прохоровым, а тем паче денежными переводами. Извольте вручить мне чек на расходы по отряду согласно этому расчету. – Она положила на стол заранее составленную ведомость. – Если завтра к вечеру я не получу требуемой суммы, мне придется обратиться за помощью к газетам. Всего наилучшего, господа патриоты.
Через несколько дней Маша вернулась в отряд с чеком на шесть тысяч. Жар, головная боль и внезапные ознобы уже не оставляли ее – она понимала, что серьезно больна, но упорно верила, что это всего-навсего простуда, что нужно лишь отлежаться, отдохнуть и все будет хорошо. И всячески скрывала, как ей скверно, скверно по-настоящему не только из-за болезни, но и из-за того, что пути ее с Аверьяном Леонидовичем Беневоленским стараниями братьев-патриотов разошлись отныне надолго, если не навсегда.
– Вы горите, – всполошилась сдержанная Глафира Мартиановна. – В постель. Немедленно в постель!
– Ничего, Глафира Мартиановна, ничего, дорогая, это так, простуда, – жалко улыбалась Маша. – Ну, как дела у нас? Все ли ладно? Одеяла получили?
– Получили. Ложитесь же, Мария Ивановна.
Уложив Машу, Глафира Мартиановна бросилась к генералу Рихтеру: своим врачам она не доверяла. Рихтер немедленно разыскал самого Павла Федотыча. Старый доктор внимательно осмотрел больную, а выйдя из комнаты, сокрушенно развел руками.
– Тиф.
– Не отдам! – решительно объявила Глафира Мартиановна. – Пусть здесь лежит, сама за нею ходить буду.
