– Ах господи, господи! – в отчаянии крикнул Рихтер. – Ах господи, мало мы жертв войне отдаем, так хоть солдатами. А тут – женщина, святая душа, ее-то, ее-то за что? – Он горестно покачал седой головой, вытер слезы, вздохнул. Сказал тихо: – Князь Насекин застрелился ночью. Глядите, чтоб Мария Ивановна о сем не узнала.
Кольцо плевненской блокады с каждым днем стягивалось все туже. Захватив опорные пункты турок на Софийском шоссе, Тотлебен обрек армию Осман-паши на голодный паек и столь непривычную для нее экономию боеприпасов. Русские копали день и ночь, постепенно приближаясь к турецким позициям. Это сковывало Осман-пашу, мешало маневрировать резервами, то есть вышибало из его рук ту козырную карту, с помощью которой он малой кровью отражал все предшествующие штурмы. Талантливому и решительному турецкому полководцу отныне отводилась роль, противоречащая его характеру.
– У турок на три-пять дней продовольствия, – сказал Тотлебен. – Учитывая это, полагаю, что Осман-паша попытается прорвать осаду. Прошу командира гренадерского корпуса Ганецкого и генерала Скобелева быть предельно внимательными.
Вечером 27 ноября турки прекратили ружейный огонь против частей генерала Скобелева. Обеспокоенный тишиной, Михаил Дмитриевич приказал привести войска в боевую готовность и выслал усиленные секреты. Через час один из секретов привел перебежчика, оказавшегося турецким барабанщиком.
– Осман-паша с рассветом уйдет из Плевена.
Скобелев тут же телеграфно уведомил Тотлебена и Ганецкого, корпус которого прикрывал Софийское шоссе, и отправил охотников в турецкие траншеи. Охотники вернулись скорее, чем он предполагал: траншеи оказались пустыми.
– Вперед, – распорядился Михаил Дмитриевич. – Занять траншеи и неотступно следовать за противником. Бой не навязывать, пусть выкатываются из города.
Получив сообщение от Скобелева, Ганецкий распорядился выслать дозоры и сторожевые посты к Плевне со строгим приказом не открывать огня и не мешать противнику выходить из города.
– Гренадеры встают быстро, а посему солдатам спать, – сказал он. – Тревогу играть по моей ракете, а отсюда следует, что господам офицерам придется бодрствовать.
Ночь на 28 ноября выдалась темной и холодной. Сторожевые посты и охотники-разведчики ничего не видели, но слышали нарастающий гул, шум шагов и скрип обозов; не сомкнувший всю ночь глаз Ганецкий получал донесения об этом через каждые полчаса.
– Видеть, видеть, а не слышать, – ворчал он. – Глаза надежнее.
Туманная предутренняя мгла долго не давала разведчикам рассмотреть, что происходит возле переправ через реку Вид. Легкий мороз покрыл инеем низменную пойму реки, и отсветы изморози вместе с туманом закрывали видимость. А шум все нарастал и нарастал, и, когда наконец утреннее серебристое марево стало рваться и таять, передовые посты увидели противника.
Рядом с каменным мостом через Вид турки за ночь успели навести еще один – из тесно составленных повозок, покрытых досками и фашинами. По обоим этим мостам сплошным потоком шла пехота, выстраиваясь в боевой порядок на противоположном берегу. Не успевшие еще переправиться густые массы аскеров, артиллерия и обозы покрывали весь плевненский берег: Осман-паша бросал на прорыв всю свою армию.
– Слава тебе, Господи! – торжественно перекрестился Ганецкий, получив донесение от постов. – Сигнал! И общая тревога!
В небо взвилась ракета. Не успела она разорваться, как по всей линии русских войск зарокотали барабаны. И тотчас же турецкие батареи с возвышенности у моста и ниже по течению открыли огонь. Бой начался; еще били барабаны, еще выстраивались колонны, а Ганецкий, пришпоривая коня, уже мчался к передовым траншеям, занятым сибирскими гренадерами.
– С праздником вас, Иван Степанович, – приветствовал старого генерала командир 3-й гренадерской дивизии генерал-майор Данилов. – Противник стремится в бой, не закончив переправы.
– Кто это впереди, с биноклем? Усищи из-за щек торчат?
– Представитель главнокомандующего генерал Струков. Прибыл час назад.
– Что насмотрел, Струков? – спросил Ганецкий, подъезжая к личному представителю главнокомандующего.
– Две особенности, Иван Степанович. Во-первых, турки не ведут ружейного огня, а во-вторых, машут развернутым знаменем. – Струков протянул бинокль. – Извольте взглянуть.
Ганецкий сдвинул на затылок фуражку лейб-гвардии Финляндского полка, которую надевал только в боях, и по-стариковски неторопливо взял бинокль. Приладив, долго всматривался в турецкие цепи, спешно развертывающиеся в заиндевелой низине.
– Что не стреляют, понятно: патронов мало, – сказал он, возвращая бинокль. – А знамя поглавнее. Оно зеленое, Струков, это знамя пророка, и значит отступать они не будут. Ну что ж, тем лучше. Данилов, передвинь Малороссийский полк, а резервы пока береги. Мне точно знать надобно, куда Осман рвется: к Софии или к Дунаю. Это тебе поручаю, Струков. Не упусти момент, куда их обозы заворачивать начнут.
– Они пошли в атаку! – крикнул Струков. – Да как стремительно. Черт возьми, молодцы турки!..
