«Нет, чего-то тревожно мне, – подумал, глядя ей вслед, Митрофан. – Надо вооружиться, и будь что будет…» Он забрался в берлогу, взял нож, который подарил ему Яшка, и спрятал его под полушубок. «Теперь не так страшно будет, – подумал он с облегчением. – Пусть я вооружён не бог весть чем, но и этот тесак как-то подогревает мне душу…»
Митрофан заметил Халилова, выходящего из сарая с лопатой в руках, и его мысли понеслись в другом направлении. «Вот это да! Уж не клад ли свой выкапывать собрался Сибагат Ибрагимович?» И тут мозг Митрофана словно пламенем опалило. «Ну конечно! – подумал он возбуждённо. – Сибагат Ибрагимович собирается выкопать ценности, нажитые «неблагодарным разбойным промыслом»! Так вот где они были спрятаны. Молодец старик! Здесь действительно никто и никогда искать бы их не додумался! Постой, а к чему такая спешка? Неужели сегодня, сейчас, он собирается драпануть за границу?»
Словно отвечая на его вопрос, Халилов с лопатой в руках подошёл к вольеру. Медведица, видя обожаемого хозяина, радостно заурчала и, встав на задние лапы, попыталась передними дотянуться до него.
– Ну-ну, Мадина, девочка моя, – улыбнулся приветливо Сибагат Ибрагимович. – Сегодня я подарю тебе хорошую игрушку, с которой ты сможешь не только поиграться вволю, но и съесть, если пожелаешь!
«О Господи, уж не про меня ли говорит этот старый мерзавец? – ужаснулся Митрофан. – Он что, очумел или окончательно из ума выжил? Чтобы живого человека отдать зверю на растерзание»?
Подошедшая Аксинья с помощью верёвки и рычага приподняла калитку, освободив проход в перегородке между вольерами. Митрофан едва не умер от страха, увидев медведицу, которая подошла к проходу и вытянула морду, принюхиваясь.
– Иди, иди к своей игрушке, милая! – подбадривал любимицу выкриками Халилов. – Теперь ты можешь делать с ней, что захочешь. Бери её!
«Ну всё, я погиб!» – успел подумать Митрофан перед тем, как оказался один на один с огромным лохматым чудовищем.
Как только медведица вошла во вторую половину вольера, Аксинья сразу же закрыла проход, и… Митрофан прирос к месту, ожидая нападения. Он даже позабыл о тесаке, спрятанном в тулупе.
Медведица прижала уши, шерсть вздыбилась на загривке, и она больше не пыталась встать на задние лапы. Она не издавала никаких звуков, а молча смотрела на Бурматова прямым взглядом. Затем она рявкнула и, приподняв морду, заревела.
Так и не двинувшись с места, Митрофан в ужасе закрыл глаза. Он не видел, как медведица приблизилась, встала перед ним на задние лапы…
– О Аллах, чего она медлит? – воскликнул, возбуждённо дыша, крайне удивлённый поведением любимицы Сибагат Ибрагимович.
Он жаждал увидеть, как медведица нападёт на Бурматова, подомнёт его под себя и раздавит своей огромной массой. Он не отказался бы и от более жестокого зрелища, если бы Мадина растерзала свою жертву когтями и страшенными клыками, но… Медведица лишь ударила Митрофана лапой по плечу, и он рухнул на землю без сознания.
– Вот дурёха, – нахмурился Халилов разочарованно. – Ну ничего, ты ещё сожрёшь его, как проголодаешься. Только мне ждать нет времени, я покуда…
С лопатой в руках он вошёл в вольер и вонзил в землю лопату в том самом углу, где обычно любила лежать, греясь на солнышке, Мадина. И тут случилось невероятное. Такого не ожидал ни сам Сибагат Ибрагимович, ни присутствующие…
***
Митрофан лежал на животе, боясь пошевелиться. Явно обескураженная Мадина стояла над ним на четырёх лапах, не зная, что делать. Она обнюхивала находящегося под собою человека и тихо урчала.
«Вот она, смерть моя, – думал Митрофан с отчаянием, уткнувшись лицом в землю. – Если зверюга решит прилечь на меня, то от меня и мокрого места не останется…»
Но медведица повела себя иначе. Как только Халилов вошёл в вольер и начал ковырять землю лопатой, она сразу же потеряла интерес к Бурматову и, радостно рыкнув, поспешила обратно, откуда пришла. Медведица без труда сломала, казалось бы, надёжную калитку в перегородке и, восторженно рыча, набросилась на потерявшего дар речи Халилова.
В её действиях не чувствовалось агрессивности. Просто Мадина вспомнила, как когда-то, в младенческом возрасте, резвилась с хозяином на зелёной лужайке, ползая на нём. И сейчас, подмяв под себя воющего от ужаса Халилова, она хотела поиграть с хозяином. Мадина не замечала, как полезли из глазниц его глаза, лицо залило краской от невыносимой натуги, а из уголков губ показались кровавые струйки.
– Чего стоишь, остолоп, убери её! – завизжала объятая ужасом Аксинья, хватая за шиворот Назара и толкая его к вольеру. – Спасай хозяина, сукин сын, раздавит же она его!
– Пошла прочь, дура! – орал исступлённо ни живой ни мёртвый от ужаса Назар, пытаясь вырваться из цепких пальцев женщины. – Всё, нет у нас больше хозяина, разуй зенки лубошные!
– Яшка! Яшка! Сюда поди, скорей! – не слыша его, истерично визжала Аксинья. – Ружьё! Ружьё тащи, собачий сын, и живо пуляй в зверюгу!
