Митрофан Бурматов дня три приходил в себя после пережитого потрясения. Он практически не прикасался к еде, подаваемой на стол бурятом Яшкой. Зато он много пил воды, но никак не мог избавиться от чувства жажды, особенно усиливавшейся, когда он вспоминал прожитые на зимовье кошмарные дни.
– Что делать собираешься? – спросил как-то Яшка. – Здесь на зиму останешься или в город уйдёшь?
– Даже не знаю, куда идти, – вздохнул Митрофан. – И здесь зимовать желанья нет, да и в городе сейчас мне идти не к кому.
– Хочешь – в Монголию тебя отведу, – предложил Яшка, отправляя в рот кусочек вареного мяса. – Золото и деньги хозяина заберёшь, шибко богатым человеком станешь.
– Я уже думал про Монголию, да и про Китай тоже, – вздохнул Митрофан задумчиво. – И про Францию думал, и про Англию. Но что-то подсказывает мне, не время ещё родину покидать. Не все дела свои здесь я сделал.
– Ты уезжай, а дела пусть остаются, – посоветовал бурят. – Жизнь одна, и всех дел не переделаешь. Хорошо, богато за границей жить будешь, а дела твои за твои деньги другие делать будут.
– Молодец, мудро рассуждаешь, старик, – одобрительно улыбнулся Митрофан. – Забирай половину денег и выбирайся из леса… Ты тоже богатым человеком станешь, и за тобой будут ухаживать слуги до конца дней твоих.
– Нет, не могу я так, – мотал головой Яшка, закуривая после сытного обеда трубочку. – Я один здесь жить привык. У меня много родни в аймаке, но я не хочу жить среди них. Я покой и тишину люблю, я… – он глубоко затянулся табачным дымом и замолчал.
Пока Бурматов, не выходя из дома, переживал случившееся, Яшка в одиночку успел прибраться вокруг, похоронив Халилова, Аксинью и Назара Круглякова. Медведицу он тоже как-то умудрился перетащить за вольер и закопал в большой яме. Ну а сам вольер он разобрал и дубовые жерди, из которых он был выстроен, сложил в штабель за домом.
– Так что, пойдёшь в Монголию, отведу, – вернул Митрофана из задумчивости голос старого бурята. – Хочешь здесь оставаться, оставайся. Здесь хорошо, тихо… Привыкнешь, и тебе хорошо будет.
– Спасибо за предложение, но мне в Верхнеудинск вернуться надо, – сказал он и внимательно посмотрел на Яшку: – Укажешь мне в город дорогу?
– Дороги нет, тропа есть, – ответил Яшка. – Телега есть и лошадь Аксиньи. Хочешь в город – поезжай… Только плохо там сейчас… Аксинья сказала, что шибко плохие люди там сейчас верховенствуют.
– Вот я и хочу посмотреть на них, чтобы убедиться, что не сбрехала Аксинья, – усмехнулся Митрофан. – Бабе верить – себя не уважать. Так ведь, друг мой незаменимый?
Старый бурят промолчал, раскуривая трубку.
– Деньги я с собой заберу, если ты не возражаешь, а золото и драгоценности здесь спрячу.
Яшка пожал плечами.
– Поступай, как знаешь, – сказал он. – Мне всё это ни к чему. Завтра выезжаем. Жалко мне тебя, однако, но советов давать не буду.
– Да, лучше не надо, – вздохнул Митрофан. – Обычно от советов у меня голова пухнет и болит. А лишней головной боли мне сейчас не надо…
***
Намывшись и попарившись в бане, Кузьма вошёл в дом и уселся за стол. Мать поставила перед ним чугунок с варёной картошкой и уселась напротив. Кузьма с недоумением оглядел стол и посмотрел на мать.
– Ты хлеб забыла положить, мама, – сказал он. – Что-то на тебя это непохоже.
– Нет, не позабыла, сынок, – вздохнула она. – Просто нет больше хлебушка в нашем доме…
– Как это нет? – удивился Кузьма. – У нас что, уже все деньги закончились?
– Осталось ещё немного, – прослезилась мать. – Но хлебушек покупать мы уже не можем. Он скоро дороже золота будет, а те крохи денег, кои от батюшки ещё остались, тают как мёд на солнышке.
– Ну, ничего, и без хлеба обойдёмся, – натянуто улыбнулся Кузьма. – У нас картошка пока ещё есть и… Охотой займусь, если надобность в том будет.
– Я вот вещички кое-какие на базар снести собираюсь, – сказала мать вкрадчиво. – Те, что от отца остались и какие ты не будешь носить. Да вот… – она замялась и потупила взгляд, не смея смотреть на сына.
– Чего замолчала? Договаривай, мама! – сказал Кузьма, всё ещё не дотрагиваясь до пищи.
– Я вот про обмундирование твоё спросить хотела, – пряча глаза, заговорила жалобно женщина. – Может, продать, ежели ты его носить больше не будешь?
– Что-о-о? – Кузьма посмотрел на неё строго и с осуждением. – Даже не думай об этом, мама! Мой мундир – это часть меня самого! Ещё настанет тот день, когда всё встанет на свои места и я в своём мундире пойду на службу, как и прежде!
– Прости меня, сынок, – прослезилась мать. – Я как-то не подумала об этом. После смерти отца всё смешалось в моей головушке, и я часто говорю наперёд, а уж потом думаю.
Растроганный её словами, Кузьма подошёл к матери и обнял её. Комок горечи подкатил к горлу. Он хотел поцеловать её, сказать несколько ласковых фраз, но в этот момент кто-то постучал в дверь, и это насторожило Кузьму.
– И кому это я понадобился в такое время?
Поздний гость кивнул матери и повернулся к удивлённому Кузьме:
– Дай для начала воды напиться, господин Малов. А потом уж приставай с расспросами, прежде чем к столу пригласишь.
