Похоронить мать Кузьме не пришлось. Пережитое потрясение свалило его с ног и надолго. Около десяти дней он метался в беспамятстве по мокрой от испарины постели Лишь один человек не отходил от изголовья его кровати ни днём ни ночью.
Прошло две недели, и наконец Кузьма стал понемногу поправляться. Жар спал, появился аппетит, но он ещё с трудом вставал с постели.
– Врач сказал, что кризис миновал, – говорил Митрофан Бурматов, ободряя его. – Мы с тобой ещё ого-го чего сотворим, Кузьма Прохорович!
– Как ты маму похоронил? – спросил Кузьма.
– Всё по-человечески сделал, – пожал тот плечами. – На улицах бой, пули свистят, взрывы, а я… Я уложил гроб в тележку и везу себе по улице.
– А соседи? – напрягся Кузьма. – Тебе что, не помогал никто?
– Увы, сам управился, – улыбнулся Митрофан. – А соседям не до вас было… Каждый о своей шкуре заботился. Войска атамана Семёнова в самый раз в город входили.
Кузьма с благодарностью посмотрел на Бурматова и усмехнулся.
– Так что, чья власть теперь в Верхнеудинске? – спросил он. – Снова Временного правительства или…
– Понятия не имею, – ответил Митрофан. – Вот только не большевистская – это точно! Всего полгода Советы продержались. И всё, вышибли их вон!
Они помолчали, каждый думая о своём.
– Ну вот что, – сказал Бурматов, вставая, – ты пей лекарства и на кладбище собирайся. На могилу матери посмотреть не желаешь?
Кузьма засуетился, заметался, отыскивая свою одежду.
– Ничего, не торопись, – успокаивал его Митрофан. – Родители твои никуда теперь не денутся, так что и ты особо не суетись…
– Идём, идём, – бормотал Кузьма, натягивая одежду. – Я сейчас… я сейчас… Помоги мне.
Не спеша шагая по городским улицам, заметно изменившимся после боёв, они вскоре вышли за околицу. На кладбище Бурматов указал на свежий холмик с крестом. Глядя на могилы родителей, Кузьма думал, что вновь обретёт покой и избавится от угрызений совести, но этого не произошло.
– Ты вот что, иди, – сказал он Бурматову, – а я чуток постою здесь один…
Кузьма долго стоял у могил родителей, заложив руки за спину, склонив голову и размышляя о чём-то своём. А может быть, он мысленно беседовал со своими самыми близкими людьми…
***
– Твоё уныние меня настораживает, господин Малов, – ухмыльнулся Бурматов, ставя на пол пустую бутылку. – Интуиция подсказывает мне, что тебя сегодня нельзя оставлять одного даже на минуту.
– Твоя интуиция не подвела тебя, – хмыкнул Кузьма. – Я уже два последних дня размышляю над тем, что лучше – повеситься или застрелиться.
– Что-то я тебя не понимаю, Кузьма Прохорович, – вздохнул Митрофан. – А не рано ли помирать собрался?
– Сегодня ночью на меня накатила такая тоска, что враз жить расхотелось, – признался Кузьма, откупоривая вторую бутылку. – Я вдруг понял, что после смерти мамы остался совсем один на белом свете.
– Вот как? – Бурматов был изумлён.
– Потеряв родителей, я и сам потерялся в этом мире.
– Н-да, тебя понять несложно. Но ведь жизнь не заканчивается! Кузьма усмехнулся:
– А как твои дела, Митрофан? Давно хотел спросить, да не решался. Есть ли у тебя любимая женщина?
– Мне нравятся такие женщины, с которыми стыдно показаться на людях, – признался нехотя озадаченный Митрофан. – Я люблю развратных шлюх, способных чудеса творить в постели. А любительницы домашнего очага меня не устраивают.
– Значит, ты не встретил такую, которая могла бы очаровать и зажечь тебя?
Митрофан задумался и закурил.
– Мне очень нравилась Мадина, – вдруг заговорил он. – Но она тебе принадлежала, и я не мог вмешиваться в вашу идиллию. А ещё мне очень нравилась Алсу, но и она… Но и с ней у меня ничего не получилось бы…
– Она исчезла, как сквозь землю провалилась, – вздохнул Кузьма, наполняя стаканы. – Я долго её искал, но…
– Ничего, теперь за её поиски возьмусь я, – неожиданно заявил Бурматов, снова закуривая. – Знаешь, я решил поступить на службу к атаману Семёнову.
– Вот как? – округлил глаза Кузьма. – Чего ради ты принял такое неожиданное для меня решение?
– Оно неожиданное и для меня тоже, – хохотнул Митрофан. – Я раб своих сумасбродных поступков и противостоять им просто не в силах.
– Так ты объясняешь и своё участие в банде налётчиков? – поинтересовался Кузьма.
– Именно так и никак иначе. Я сумасброд по жизни и не скрываю этой своей патологии. Жизнь скучна и однообразна. Служа в полиции, я как-то подавлял в себе скуку, а когда полицию разогнали…
– Ты и решил заняться совершенно противоположным «промыслом»?
– Именно так я и решил, мне скрывать нечего. Оставшись без работы и без средств к существованию, я оказался во власти такой непроходимой скуки и тоски, что выть захотелось. И тогда я решил заняться тем, против чего боролся на «государевой» службе. Больше всего мне не давали покоя богатства Сибагата Халилова, и я поставил перед собой цель – любыми способами заполучить их!
– Можешь не продолжать, – резко заявил Кузьма. – Я не одобряю твоих поступков. Грабить мирных горожан – это подло и низко, господин Бурматов. Ты покрыл себя позором и обесчестил. Вот моё мнение, если знать хочешь!
