В ответ на её зов заревела в клетке медведица и залаяли вернувшиеся с Яшкой собаки. «Здесь я, чего глотку дерёт? – подумал старый бурят, посмотрев на лошадь, жующую сено. – Однако идти надо, пить-есть хочется… Аксинья, наверное, хлеба свежего привезла».
Войдя в дом, Яшка осмотрелся: у печи на скамейке сидел чужой, незнакомый человек.
– Чего, явился? – спросил тот, не оборачиваясь. – На охоту ходил или просто по тайге шлялся?
Яшка не нашёлся с ответом и промолчал. «Хозяин» заметно изменился, осунулся и похудел.
– А медведицу Мадину я даже не узнал. Выросла, похорошела… Ты хорошо за ней ухаживаешь, молодец.
Его слова привели Яшку в чувство, и он сказал:
– Я на охоту ходил, оленя добыл. Сейчас мяса поджарим. Сами поедим и Мадину покормим.
Хозяин прикрыл печурку, медленно встал и обернулся.
– Вот, погостить к тебе приехал, – сказало он. – Аксиния сказала, что ты от хворей хорошо лечишь, вот и поколдуешь надо мной.
– Я только себя и собак лечу, других не пробовал, – сказал Яшка, стягивая верхнюю одежду. – Я…
Дверь открылась. Вместе с паром холодного воздуха в дом вошла Аксинья. Встретив её неласковый взгляд, Яшка нахмурился и опустил голову.
– «Хозяин» покуда у тебя поживёт, – сказала Аксинья, подходя к столу и присаживаясь на табурет. – Ты его лечить будешь и ухаживать за ним, понял?
– Понял я, как же не понять, – пожал плечами Яшка. – Пусть живёт «хозяин» сколько хочет, а я лечить буду его…
– А теперь ступай сани разгрузи, – велела ему Аксинья. – Потом отмойся хорошенько, пока я мяса поджарю. Жрать, наверное, хочешь, сукин сын?
***
Остаток зимы, весну и лето прожил Халилов в домике старого бурята. В первые дни Яшка чувствовал себя скованно: в его тихую размеренную жизнь вторгся посторонний и непрошеный человек. Он боялся смотреть на «хозяина», от сурового взгляда которого в голове путались мысли. Разговаривал он с Халиловым редко и коротко, в словах Хозяина чувствовались пренебрежительность, натянутость и спокойствие.
Яшка лечил «хозяина» и ухаживал за ним. А когда наступила весна, Халилов пошёл на поправку и стал выходить из дома. Часто, с утра, он брал новенький карабин и уходил в тайгу, пропадал там целый день и возвращался лишь поздно вечером.
«Выздоравливает, крепчает “хозяин”, – думал с облегчением Яшка. – К лету совсем поправится и… Может быть, вернётся в свой город наконец?»
И он оказался прав. Халилов к лету выздоровел совсем. Зачастившая в лес Аксинья с умилением смотрела на него преданными собачьими глазками и намного мягче стала относиться к Яшке.
Жизнь в глухомани, в компании старого бурята, поначалу угнетала Сибагата Ибрагимовича. Домик Яшки был тесен и низок. Единственное окошечко величиной с тарелку пропускало так мало света, что в доме, даже солнечным днём, царил вечный полумрак. На ночь они располагались на жестких нарах, застеленных душистым сеном. Напившись настоек и натершись вонючими мазями, Сибагат Ибрагимович спал два-три часа. А когда возвращалась боль, он просыпался и, не зажигая лампы, смотрел в сторону вольера, в котором содержалась его Мадина. Медведицу он назвал в честь своей племянницы, которую люто ненавидел. «Медведице больше подходит это красивое имя, – со злостью думал он. – Гораздо больше, чем этой паскудной твари, зовущейся моей племянницей…»
Глядя в окошко, он, при тусклом свете луны, видел смутное очертание вольера медведицы и усыпанное звёздами ночное небо. Всё вокруг было темно и безмолвно. Сибагат Ибрагимович, по обыкновению, молчал, о чём-то сосредоточенно думал и очень тихо, себе под нос шептал:
– Ничего, быть бы живу… Доживу до лета, и прощай, Россия!..
Иногда на Халилова накатывала блажь, и он становился разговорчивым. В такие минуты он усаживал Яшку перед собой и говорил ему всё, что приходило в голову: о жизни в городе, о себе, об Аксиньи, о политике, о своих болезнях, о лекарствах, которыми его «пичкал» бурят, о медвежонке, превратившемся в крупную медведицу, словом, обо всём. И только об одном умалчивал Сибагат Ибрагимович – о совершённом им тяжком преступлении и о том, что скрывается в тайге от правосудия.
Много времени Сибагат Ибрагимович проводил у вольера Мадины. Тело медведицы было мощным, с высокой холкой и массивной головой с небольшими ушами и глазами. Короткий хвост, едва выделяющийся из шерсти, мощные лапы с крупными невтяжными когтями. Вспоминая её маленькой, лежащей у него на груди и слизывающей мёд с его лица, Сибагат Ибрагимович умиленно улыбался. Но когда представлял, как трехсоткилограммовая туша, «играя», уляжется на него, приходил в ужас, понимая, что от таких ласк от него и мокрого места не останется.
Медведица встречала Халилова приветственным рёвом, становясь на задние лапы и качая головой. Шерсть на загривке становилась дыбом, от чего морда казалась растопыренной, в два раза шире, а уши прижимались к черепу.
Пока Сибагат Ибрагимович разговаривал с ней, медведица или стояла на задних лапах, держась передними за дубовые жерди вольера, или лежала на земле, тихо и жалобно поскуливая. Мадина по-своему любила хозяина и была привязана к нему.
