Светлые волосы, вырвавшись из-под платка, трепались на ветру, тяжелые башмаки на высокой подошве, – предохранение от змей, – мешали и, сбросив их, она, не думая об опасности наступить за затихшего под камнем гада, а уж тем более об опасности боя, кипящего впереди, бежала дальше босиком. В эти мгновения она вовсе не размышляла и о том, что мюриды, осаждаемые теперь казаками, были посланы Шамилем, чтобы схватить ее саму. И выпутайся они из переделки, они увидят ее и выполнят приказ имама. Но чувство, пришедшее к Мари, когда она находилась в хранилище и видела перед собой горевшего страстью Сухрая, не покинуло ее после: она по-прежнему была готова умереть в грязной яме, отверженная всеми, потому что уже испытала его любовь и не представляла теперь без нее свое существование. Впрочем, сейчас ее захватывала только одна мысль: чтобы он был жив, был жив…
Выхватив шашки, казаки наступали на мюридов, а из-за завала по ним трещали выстрелы. Человека три упало, нападавшие остановились, оставшиеся русские, получившие подкрепление, тоже начали стрелять. Они понемногу приближались к завалу, перебегая вдоль опушки от куста к кусту. Некоторые успевали перебегать, некоторые же попадали под пули Сухрая и его людей.
Сухрай бил без промаха, и всякий раз улыбка озаряла его лицо, когда он видел, что пули его попадали. Его лошадь действительно подбили, потом ранили в плечо его самого – Сухрай вырвал из бурки кусок шерсти и, заткнув ею рану, продолжал стрелять.
– Бросимся в шашки, – предлагал ему нукер Шамиля, возглавлявший отряд мюридов. Он высунулся из-за завала, готовый кинуться на врагов, но в ту же минуту пуля ударила в него, и он зашатался и упал навзничь, на ногу Сухрай-кадия. Выпростав ногу, Сухрай только взглянул на убитого и, приказав выбрать нерастрелянные заряды из его черкески, продолжал целиться и стрелять.
Казаки же, перебегая от куста к кусту, с гиканьем и криками придвигались все ближе. Еще одна пуля попала Сухраю в левый бок. Он лег в канаву и, снова вырвав из бурки клок шерсти, заткнул ею рану. Он много воевал и знал, что пуля, попавшая в него, означает его смерть. Он чувствовал, что умирает. На какое-то время бой затих для него, все заслонили собой воспоминания: то он видел себя самого, как с кинжалом в руке он бросался на врагов, то почти бескровного старика – своего отца перед смертью с его хитрым белым лицом и слышал его мягкий голос, уговаривавший его взять в жены Аминет. То саму Аминет, то бледное, с рыжей бородой и прищуренными глазами лицо врага своего Шамиля. Все эти воспоминания пробегали в воображении кадия, не вызывая никакого чувства: ни жалости, ни злобы, ни какого-либо желания. Все казалось ничтожным в сравнении с тем, что произошло с ним и Карим сегодня утром, и с тем, что теперь безвозвратно начиналось для него. Он никак не мог вспомнить Карим – здесь воображение, память отказывались ему помогать. Но сильное, молодое тело продолжало делать начатое.
Собрав силы, Сухрай поднялся из-за завала, выстрелил из пистолета в подбегавшего к нему казака и попал в него – казак упал. Потом кадий и вовсе вылез из канавы и, выхватив кинжал, пошел прямо, тяжело хромая, навстречу своим врагам. Раздались выстрелы – он зашатался и упал. Несколько казаков, а с ними грузинские милиционеры бросились с торжествующими криками к упавшему телу.
Почти все они узнали знаменитого своей отвагой Сухрая. Но то, что казалось им мертвым телом, вдруг зашевелилось. Сначала поднялась окровавленная, без папахи, бритая голова, потом поднялось туловище, и ухватившись за дерево, он поднялся весь. Все пришедшие с ним мюриды уже лежали мертвыми: кто в самой канаве, кто рядом с ней. Он остался теперь один и казался так страшен, что подбегавшие казаки остановились.
Но вдруг Сухрай дрогнул, отшатнулся от дерева и со всего роста упал на лицо и уже не двигался. Однако он еще чувствовал. Когда первый подбежавший ударил его кинжалом по голове, ему казалось, что его бьют молотком, и он не мог понять, кто это делает и зачем. Потом сознание покинуло его. Он уже не ощущал, как его резали и топтали.
Казаки подались к своим, и только несколько мехтулинских милиционеров еще продолжали издеваться над телом Сухрая. Один из них, наступив ногой на спину тела, примерился шашкой, чтобы отсечь Сухраю голову, его дружки науськивали его, но вдруг – от ближайших терновых кустов раздался выстрел, и глумившийся, раскинув руки, упал на землю рядом с Сухраем – алая кровь хлынула из артерий его шеи и залила траву под ним. С удивлением он взирал неподвижными глазами в небо. Перепуганные грузины бросились догонять казаков.
Как только они отъехали, Мари-Клер опустила винтовку, которую подобрала у мертвого мюрида, и подхватив платье, побежала к Сухраю. Она отирала кровь с его головы, обливаясь слезами, а в пороховом дыму над деревьями соловьи, примолкшие во время стрельбы, опять защелкали, весело и торжествующе – сперва один, потом другие на дальнем конце поляны.
