Сзади раздаются винтовочные выстрелы – не исключено, что, направившись ближе к расположению русских, посланные имамом мюриды столкнулись с русским дозором. Но теперь Мари уж невозможно ничего рассмотреть. Несколько мгновений тревога за Сухрая подталкивает ее вернуться назад, но все же намерение в исполнении долга оказывается сильнее, – как и всегда в последние десять лет ее жизни, – и она проскакивает в узкую калитку на выложенный камнями монастырский двор. И уже с высокой монастырской башни видит, что, засев в глубокой старой канаве на самом краю рисового поля, мюриды подтащили к нему порубленные ветки и, отчаянно орудуя кинжалами, делают насыпь вокруг. Количеством также десятка с два казаков выехали к ним из леса, среди них Мари различила несколько грузинских милиционеров, обычно служащих русским в разъездах, – казацкий хорунжий, приблизившись к укреплению, что-то кричал мюридам, предлагая наверняка сдаваться. Тревога сжала сердце Мари-Клер – она знала, что среди черкесов находится и Сухрай, так как он вел их. Она сжала руки на груди, моля, чтоб пуля и русская шашка пощадили его, – впервые за многие годы она просила своего христианского Бога о милосердии к тому, кто не почитал Христа.
На крик хорунжего из занятой мюридами канавы показался дымок – щелкнула винтовка, потом другая. Пуля попала в лошадь казака – она шарахнулась под всадником и стала падать. Вслед за этим казаки открыли беспорядочную пальбу, и пули их, свистя и жужжа, обивали листья и сучья и попадали в завал, наверняка раня и убивая кого-то. Понимая, что она не может тратить время на наблюдение за боем, как бы не хотелось ей хотя бы мысленно находиться нынче рядом с Сухраем, Мари-Клер заставила себя уйти с башни – ей надо теперь искать Кесбан и срочно отправлять ее к Абреку с известием о контрабандистах и тайной дороге муллы Казилбека.
Старая турчанка, свернувшись по-кошачьи на постели Мари-Клер в ее келье, ела сладкие засахаренные орешки из кулька и тихо пела себе под нос, почти мяукала, песню о том, как ночь прокрадывается на землю из черных вод Босфора, и если бы не любовь, сотканная из тончайших лучей новорожденной луны, то все утонуло бы во тьме, от которой нет спасения…
Приоткрыв дверь кельи, Мари-Клер остановилась на пороге, прислушиваясь к пению Кесбан. Ей очень не хотелось прерывать ее – все тело Мари еще хранило в себе жар объятий Сухрая, и она предпочла бы окутать себя непроницаемой вуалью воспоминаний о его ласке и мечтаниями, прислушиваясь к разговору о любви, передаваемому в пении монахини, как только на Босфоре умеют выразить любовное томление словом: «Пусть трезвый ум умолкнет твой, и если сердце твое лишено страсти ко мне, пусть мое окажется изорванным шакалом и само слово “Порта” навсегда канет в туне, ибо вся слава ее теперь – не более чем загон для свиней».
Прислонившись спиной к стене, Мари снова увидела себя обнаженной на влажной от собственной страсти ее сухраевой бурке. Он лежал, запрокинув голову к небесам, а она, его рабыня и его повелительница, лежала рядом с ним, коснувшись виска виском. А невдалеке от них, за поляной, плеская, несла свои воды Шапсухо. Если бы она осталась в России и никогда не приехала на реку Шапсухо… Как странно все, как невероятно странно сложилось все, и она нашла любовь и пожертвование себе там, где рассчитывала найти только хладность и жестокость. Как раньше она могла жить вдалеке от него, не зная ничего, не ведая о нем, и даже находясь рядом с ним и вовсе не понимая его жизни, мечтать и мучаться о другом. Но все же, прогнав от себя думу о возлюбленном и тревогу за него, так как бой на рисовом поле все еще шел, не затихая, Мари-Клер вошла в келью, и стук деревянных подошв на ее башмаках оторвал Кесбан от сияния звезд над Босфором и от запаха кипариса, текущего над морем. Она сразу замолчала и, подпрыгнув все так же по-кошачьи, села на постели, опершись руками впереди – ни дать ни взять зверек, и только.
– Тебя так давно не было, Кери, – поспешно прошамкала старуха, заправляя под платок выбившиеся седые косы, – я уже волновалась за тебя…
