– Да, мне пришлось набраться терпения, – ответила ей Мари, подходя к окну. Рисовое поле не виделось отсюда, но выстрелы, доносящиеся издалека, свидетельствовали о том, что казачий разъезд продолжал нападать на засевших в канаве мюридов, – тебе надо сейчас же отправиться к Абреку, – сказала она Кесбан, повернувшись к ней, – передай ему, что два турецких судна пристанут сегодня ночью к берегу на расстоянии четырех тысяч шагов к востоку от места впадения в море реки Джубги. Они везут порох, и старший сын Хаджи-Мурата Юсуф отправится туда по приказанию Шамиля жечь сигнальные костры. Абрек знает, что нужно делать. Я полагаю, он захватит контрабандистов нынче же ночью, а с ними Юсуфа и его людей. Они приведут Абрека на завод, и с производством пороха у Шамиля мы покончим таким образом надолго. – Десятки голосов людей, бросившихся в ближний бой, донес до Мари ветер, и она замолчала невольно, вскинув тревожный взгляд к окну, но потом, пересилив настоятельное желание свое, снова обратилась к Кесбан – руки Мари теребили края мантии, но с этим она уж ничего не могла поделать.
– Скажи Абреку также, пусть шлет своих людей в русский авангард на хребет Нако и скажет их командиру, чтобы строили заслоны со стороны моря. Мулла Казилбек пойдет сегодня ночью тайной тропой, и мы должны успеть опередить его…
– Как же ты смогла узнать все это? – спросила у нее Кесбан, сползая с постели и кутаясь в верхнюю, разорванную по подолу, коричневую накидку. В голосе старой монахини явно послышалось восхищение – уж кто-кто, а Кесбан не понаслышке знала, чего стоит выудить у мюридов их тайные помыслы, сколь недоверчивы, осмотрительны и жестоки в хранении своих секретов Шамиль и его приближенные. Мари-Клер не ответила ей, только вздохнула тяжко.
– Скажи, – вдруг попросила она Кесбан, скрестив руки на груди, – тот мужчина, полюбив которого ты изменила великому визирю, кем он был? Ты помнишь его еще? Ты никогда не говорила мне…
– Ты никогда не спрашивала меня, Керри, – ответила ей Кесбан, и вздох, вырвавшийся из ее груди, скорее походил на всхлип. Она сжала изъеденные язвами коричневые ручонки, словно держала перед собой какую-то ценность, или же хотела защититься ими: от прошлого, от будущего – все равно.
– О нем говорили после, что он был просто бродягой, – проговорила она не без труда, и Мари-Клер видела, что сцепленные ручки старухи дрожали. – Что ж, в том была доля истины, он умер в глубокой нищете, и был так беден, что не мог даже купить четок, чтобы принести Аллаху молитву за то, чтобы Он простил ему его унижение, в которое его поверг всемогущий визирь Порты. Отчаявшись, он набрал финиковые косточки, нанизал их на нитку и так молился Аллаху за себя и за меня. Когда же он умер от бедности своей, косточки положили с ним в могилу. Я пришла на его могилу и долго плакала над ней. От слез моих косточки те ожили, проросли, и из них выросла целая финиковая роща над Босфором. И никогда, никогда, Керри, я не едала фиников слаще, чем те, что созревали на могиле моего возлюбленного. Ты спрашиваешь, помню ли я его? – Кесбан снова всхлипнула и прижала стиснутые в кулачки руки ко лбу. – Если бы я не помнила о нем, то как бы я жила так долго, уже давно не имея ни единой живой жилки в собственном теле. Только памятью о нем и только жаждой отомстить визирю и его повелителю султану, убившим нашу любовь и нашу жизнь, я существовала все годы. Только оттого и согласилась помогать гяурскому царю, чтобы он когда-нибудь поверг султана в унижение, отомстив за нас.
– Как же звали твоего возлюбленного, Кесбан? – спросила у нее смущенно Мари-Клер и тут же добавила: – Но если тебе трудно вспоминать, то вовсе не нужно. Не говори мне…
