Но наблюдение прилипчивого старика, с которого пудра сыпалась при каждом шаге, вскоре стало для Мари назойливым. Обернувшись, она встретилась глазами с ним, и он представился ей сплошь белой, безжизненной мумией в перламутровом фраке и золотистом жилете с голубой лентой, с неестественно гладким, моложавым лицом. Когда же генерала Закревского подвели к Мари и представили ей лично, она неожиданно побледнела сама. Испуганно вскинув ресницы, взглянула на княгиню Анну Алексеевну – ей очень хотелось избежать знакомства, – но не найдя поддержки, попыталась взять себя в руки. Спазм перехватил ей горло. Она закашлялась, зашаталась…
– Машенька, что с тобой? – Анна Алексеевна, встревожившись, поддержала ее под руку.
– Ничего, ничего, простите, – с трудом выдавила из себя Мари-Клер.
– Саша, принесите воды, – попросила сына подоспевшая княгиня Лиз. Мари-Клер уложили на диван, на котором только что восседала мумия генерала, и ей почудилось, что вся обивка дивана пропахла какими-то едкими смесями. Саша Потемкин принес из буфетной стакан воды. Наклонившись над Мари, сам дал ей выпить. Забыв о присутствующих вокруг, она смотрела в его потемневшие от тревоги за нее почти малахитовые глаза.
– Вам лучше, мадемуазель? – мягко спросил он.
– О, да. Благодарю вас, князь, – пролепетала она, – это все от усталости. Простите.
После такого поворота княгиня Елизавета Григорьевна не решилась заговорить с Мари о предстоящем браке и о предполагаемом женихе. Вместе с Анной Алексеевной они упросили генерала Закревского немного потерпеть с ухаживаниями. Тот неохотно согласился – знакомство с Мари-Клер распалило его. Смирившись, однако, он обещал навещать невесту часто, не выражая при том намерений. До поры до времени.
Первый бал в Зимнем показался Мари-Клер волшебной сказкой. Государь принимал в Георгиевском зале дипломатический корпус. Когда же заиграла музыка, двери Георгиевского зала распахнулись, и государь-император появился под руку с супругой австрийского посла. Его сопровождали длинной блестящей кавалькадой государыня императрица, императрица-мать, великие князья и княгини.
Приглашенные расступились, словно отхлынувшие волны Средиземного моря, – так показалось Мари-Клер – государь император в парадном мундире Преображенского полка прошел среди них. Сама огромная танцевальная зала, в которой проходило представление, казалась выложенной по стенам и потолку сплошными хрустальными украшениями. За ними скрывались тысячи лампионов, свет которых дробился, преломляясь в кристалле, и заливал собой чудесную декорацию из диковинных заморских цветов, среди которых Мари-Клер с нежностью увидела белый гранат и нежно-розовые цикламены.
Его Величество шествовал неспешно, как того требовал этикет. Молодой, рыжеватый, статный, державшийся очень прямо и глядевший по своему обыкновению поверх голов он поравнялся с графом Анненковым и княгиней Лиз, склонившейся перед ним, и замедлил шаг. Забыв сделать реверанс, Мари-Клер во все глаза смотрела на государя и испуганно теребила пальцами золотисто-пепельные локоны, опускающиеся на плечи.
– Надо поклониться, мадемуазель, – быстро шепнул ей князь Потемкин, и Мари неловко присела – ноги едва слушались ее. Однако она не могла оторвать взор от государя, – столь он поразил ее величием, – хотя монарх не удостоил девушку вниманием. Собственно, Мари-Клер совсем не интересовала государя. Его холодные светлые глаза были устремлены на другую женщину, не столь уж молодую, но по-прежнему дивно красивую. Он смотрел на княгиню Лиз. На ее точеные, не тронутые неумолимым ходом времени плечи, выступающие над тончайшим золотым кружевом, оторочиваюшим зеленоватый бархат платья, на крупные темно-зеленые изумруды, мерцающие в колье на ее высокой груди, на густые черные волосы, искусно перевитые изумрудными нитями, и в них, в ее прекрасных черных волосах – на несколько серебристых прядей, которые она, возлюбленная Александра Павловича, имеет смелость не скрывать. Они спускаются завитком по виску, как поникший плюмаж екатерининских времен.
Мари-Клер видела, как теплый огонек мелькнул в глазах государя при взгляде на княгиню. Интуитивно она почувствовала, что император питает к Лиз нежное чувство, но старательно скрывает его.
Несколько мгновений Николай не сводил своих водянисто-голубых глаз с Потемкиной. Этикет не позволял княгине смотреть на государя, пока он сам не разрешит ей, а Николай с разрешением не торопился, наслаждаясь поклоном бывшей фаворитки. Потом он перевел взор на молодого князя, на супруга княгини, кивнул им обоим и прошел дальше.
