– Любовь… – повторила она медленно внутренним голосом и вдруг, в то же время как одновременно, рука в руке, они отцепили кружево от крючка, прибавила поспешно: – Я от того и стремлюсь избежать этого слова, что оно для меня слишком много значит, гораздо больше, чем вы думаете. Чем вы можете понять, – она быстро взглянула ему в лицо и отстранилась. На лестнице послышались шаги Анны Алексеевны. Мари-Клер, подхватив подол платья, заторопилась к ней.
Когда же шла потом в экипаж, скрытно подала ему руку – он быстро пожал ее. Упругим шагом прошла мимо швейцара и скрылась в золоченой карете. Обернувшись, Хан-Гирей встретил пристальный, упреждающий взгляд княгини Орловой. Но нисколько не смутился. Другой взгляд волновал его больше. Синий взгляд юной мадемуазель, прикосновение ее руки прожгли его.
Как только княгиня Орлова поднялась в свои покои, поручик Хан-Гирей вышел на крыльцо и поцеловал свою ладонь в том месте, где прелестная француженка тронула его. Потом поехал в гвардейский клуб на партию безика, счастливый осознанием того, что в нынешний вечер приблизился к достижению цели, более чем за весь предыдущий полугод. Он и в самом деле верил в то, что влюблен в Мари, и, возможно, с ее помощью утрет нос зазнайке князю Потемкину.
С тех прошло почти десять лет. И вот опять он думает о ней. Только с ней он сможет теперь заслужить генеральское звание и княжеский титул. А они в свою очередь сыграли бы не последнюю роль в завоевании им симпатий княгини Лобановой-Ростовской и ее решении позволить ему наконец жениться на Беси.
Пни, пни, одни лишь пни тянулись вдоль дороги, а внизу, под ней, колыхалось тихое, даже без зыби, море.
Совсем недавно на этом месте, похоже, стояла прелестная роща, бывшая на берегу залива. Но теперь она вырублена черкесами под завалы. Какой-нибудь горский князь гулял в ней в свободные часы под сенью деревьев, увитых виноградною лозой, и наслаждался чистым, душистым воздухом. От вековых деревьев и благовонного орешника остались только пни – секира войны все истребила.
Арба медленно тащилась по дороге. Костры русского лагеря уже скрылись за очертаниями гор, впереди мелькали лишь редкие огоньки черкесских пикетов. С тех пор как жизнь ее снова оказалась связана с кармелитами, точнее с их тайной миссией на Кавказе, которую публично все считали английской, Мари-Клер почти что привыкла к войне, к постоянной опасности, к многочисленным секретным ухищрениям.
Она уже не вздрагивала, как бывало в начале, когда среди ночи вдруг начинали палить из ружей среди скал, или же появлялись клубы черного дыма над горами, а затем вспыхивал оранжевым столбом пожар – опять подожгли аул: гяуры, черкесы, все равно…
Ей было по-прежнему жаль убитых и раненых, но она уже не плакала над ними в голос, а страдала молча. Одна из лошадей споткнулась о камень – арбу закачало. Мари едва удержала равновесие – по счастью, Абрек, скакавший рядом с ней, успел схватить лошадь под уздцы. Мимо проплыл столетний дуб, простреленный с моря ядрами в нескольких местах – два года назад здесь высаживался русский десант, чтобы смирить мятежного черкесского предводителя. Тогда-то горцы и порубили все свои дубовые и ореховые рощи.
Опускался вечер – спокойный, тихий, только плеск морских волн долетал наверх. Наверное, полковник Хан-Гирей уже приехал и ждет их. За последние десять лет Мари уж потеряла счет, сколько раз ей приходилось встречаться с ним по службе, но неприятие этих встреч, даже самой их необходимости, не проходило.
Что ж, она тоже помнила, с чего начиналась для нее дорога на Кавказ. С того дня, когда она позволила себе проявить слабость и выразить симпатию молодому бжедухскому хану, пылавшему, как казалось, любовью к ней.
Простившись с ним у Мраморного дворца в Петербурге, она приехала в Таврический и шла, опустив голову и играя кистями отороченного соболем шарфа, которым закрывала шею. Неясная, отчаянная решимость зрела в ней, и Мари казалось, что она сгорает в огне – все лицо ее горит, все тело. Теперь она знает описание подобного пожара – вспышка огня среди темной, безлунной ночи. Так сгорает аул среди гор – одинокий, брошенный, проклятый.
Она знала, что завтра князь Потемкин поведет ее к императору. Но как он сделает это? Небрежно, равнодушно с показательностью – как всегда. Не заметив ни вздоха ее, ни тайной, робкой слезинки.
В Кузьминках летом она убеждала себя, что молодой князь переменил свое высокомерное отношение к воспитаннице матери. Княгиня Потемкина пригласила для Мари-Клер учителя русской словесности – его рекомендовал Пушкин. Привыкшая всему, чем она занимается, отдаваться полностью, юная француженка погрузилась в новую науку со страстью и быстро делала успехи.
