Пребывая в отпуске, Саша иногда посвящал Мари-Клер часы и, заменяя собой преподавателя, весьма терпеливо объяснял ей тонкости произношения или русской грамматики. При этом он часто держал себя со спокойной, дружелюбной серьезностью, без тени насмешки. А Мари-Клер, замиравшая в душе от его красоты и близости, всячески старалась, чтобы их разговор не перешел в интимный, доверчивый тон.
Природный юмор князя нередко вызывал у юной девушки веселый смех. Ей говорили, что для мадемуазель громко смеяться неприлично. Но она была молода, всякая светская жизнь, даже скромная и уединенная как в Кузьминках, казалась ей в новинку – самые мелочи ее Мари воспринимала восторженно. И хотя Саша позволял себе остроты исключительно грамматического толка, они оказывались настолько умны и тонки, что нельзя было удержаться и не залиться звонким девичьим смехом. И тогда княгиня Елизавета Григорьевна, если она слышала их, только с осуждением качала головой.
Вспоминая, что их могут услышать, Мари-Клер спохватывалась, точно пугаясь собственной веселости, и снова старалась выдерживать с князем ту грань холодности и ласковости, оставаясь на которой она могла не внушать излишних надежд ни ему, ни – самое главное – себе самой.
Кроме русского языка юной француженке приходилось еще изучать Закон Божий. Этим предметом с ней занималась сама княгиня Анна Алексеевна Орлова. Сначала Мари-Клер не понимала, зачем ей нужны занятия, так как все ее детство прошло в монастыре, где она ежедневно изучала христианство. Но выяснилось, что ей предстоит совершить весьма решительный шаг – из католической веры перейти в православие. Так как оба этих занятия, изучение русского языка и переход в ортодоксальную веру должны предшествовать ее вступлению в брак…
Сначала Мари-Клер воспротивилась. Она полагала, что, изучая догматы православной церкви, она тем самым предаст сестру Лолит, которую боготворила, и все свое детство, проведенное на мысе Каталана.
Но умная и образованная Анна Алексеевна прекрасно понимала, что над молодой душой, воспитанной в правилах иных, нельзя творить насилие, а потому вводила Мари-Клер в круг православных верований осторожно и исподволь. Она не оспаривала католических догматов, не упрекала кармелитов в еретических воззрениях, она лишь всячески подчеркивала, что вера в Иисуса Христа и в Божественное искупление в достаточной мере объединяет все христианские религии, несмотря на видимую разницу, а эта разница заключается лишь в толкованиях.
Саша тоже часто присутствовал на их занятиях. И Мари-Клер замечала, что он сам с явным интересом слушает Анну Алексеевну. Терпимость Орловой обезоруживала француженку и заставляла ее с полным доверием прислушиваться к словам новой наставницы, открывать им прямой путь к сердцу, а трогательная поэтичность православных верований невольно воздействовала на мечтательную душу девушки.
Правда, присутствие Саши раззадоривало Мари-Клер, и она не сдавалась так сразу. Не зря она считалась одной из лучших воспитанниц сестры Лолит в монастыре. Отличаясь пытливым, острым умом, она зачастую предлагала Анне Алексеевне такие вопросы, на которые та затруднялась ответить прямо и без оговорок, что заставляло ее даже иногда разводить руками бессильно. И тогда Саша Потемкин, вступая в беседу, неизменно выручал тетушку Анну, сводя острый спор на шутку. Мари-Клер охотно откликалась ему – ее противоречия скорее проблескивали от девичьей шаловливости, и Саша хорошо чувствовал это.
С замужеством же все обстояло гораздо сложнее. Точнее, даже с самой мыслью о замужестве. Мари-Клер никак не располагалась к подобному будущему – сказывалось монастырское воспитание и давнее настроение посвятить себя Богу, оставшись девственницей. Хотя, как вскоре поняли княгиня Лиз и наставница Анна Алексеевна, трудность заключалась не только в том.
Стареющий генерал Закревский, который при посредничестве Алексея Петровича Ермолова, выразил заинтересованность в Мари-Клер, годился ей не столько даже в отцы, сколько в дедушки. Он разменял седьмой десяток. Болезни высушили его тело, он стал похож на скелет, обтянутый пергаментом, а довольно бурная жизнь в молодости не только оставила досадные следы на его характере, но и извратила вкусы.
Завсегдатай балов и развлечений при покойном императоре Александре Павловиче, князь Закревский имел репутацию хорошего собутыльника, кавалера, который нравился женщинам, – правда, несколько несдержанно относившегося к их прелестям, но зато тактичного, – а также умелого царедворца и интригана.
Женат до того Закревский был трижды. Больших состояний за женами своими он не взял, но положение и богатство свое сколотил при помощи гибкого лавирования в прошедшем царствовании. Он умел угодить, оказать протекцию нужным людям и за все взять приличные комиссионные.
