По окончании выхода государя всех пригласили за столы в большой царской столовой. Великие князья и княгини, послы с женами, фрейлины в русских кокошниках и придворные чины сели за стол, находящийся посередине зала, а гости из высшей знати разместились за двумя другими столами. Только государь Николай Павлович не садился. Он обходил столы, обращаясь то к тому, то к иному гостю, который отвечал ему сидя – по закону этикета. Когда же государь приблизился к ним, Мари-Клер почувствовала, что ее уколол неприятный взгляд, прилетевший из самой середины столовой. Она подняла голову – да, она не ошиблась. Недружелюбный взгляд исходил от государского стола. Императрица Александра Федоровна, не в силах скрыть волнение, внимательно наблюдала за тем, как император подходит к княгине Потемкиной, и переговорив с ней несколькими словами, отходит. Причины неприязни императрицы к княгине Мари-Клер не знала, но судя по тому, что перед самым представлением ей сказал о своем родстве с императорской семьей князь Александр, она полагала, что наверняка все было связано с его отцом, старшим братом нынешнего государя.
После ужина, за которым князь Потемкин галантно ухаживал за Мари-Клер, гости снова направились в танцевальный зал, где заиграли полонез. Вопреки ожиданиям многих, его возглавил редко танцевавший государь Николай. А в пару себе он самолично пригласил княгиню Елизавету Потемкину. По залу пронесся шум голосов. Мари-Клер не успела сообразить, отчего возникло волнение и почему августейшая матушка государя Мария Федоровна подносит к глазам лорнет и смотрит на своего венценосного сына так, словно видит его впервые, – князь Александр, выполняя данное матери обещание, увлек Мари в польский. Он вел ее грациозно и умело, но вскоре после полонеза исчез по обыкновению, оставив на многочисленных поклонников, – благо, они уже появились.
Домой в Таврический Мари-Клер вернулась с княгиней Лиз и графом Анненковым. Оба они после неожиданного внимания государя, проявленного тем к княгине Потемкиной, хранили молчание, каждый, вероятно, думая о своем. А вполне возможно – об одном и том же. О почившем императоре Александре Павловиче.
Мари-Клер же думала совсем о другом Александре. Едва приехав во дворец, она спросила у камердинера князя, куда направился Саша, и узнала тогда, что поехал Потемкин в гвардейский клуб на Галерной… Вот тогда-то она и совершила свою самую главную ошибку. Воспользовавшись тем, что, будучи монахиней, княгиня Анна Алексеевна не посещала придворные балы, а княгиня Лиз уединилась с мужем в спальне, и они о чем-то взволнованно говорили – их голоса доносились вместе с журчанием потемкинского фонтана, – Мари-Клер, предоставленная самой себе, решилась уйти в столь поздний час из дворца и, накинув на бальное платье беличью шубку, отправилась разыскивать князя Сашу.
Гвардейский клуб на Галерной оказался обычным рестораном. В нем находилось много посетителей – в основном, конечно, офицеры в различных чинах, больше в низших. А на сцене перед ними пели и танцевали цыгане.
Едва войдя, Мари-Клер сразу же увидела Сашу. Он сидел за столиком в первом ряду, в расстегнутом мундире, с трубкой в зубах и аплодировал танцовщицам. Тем временем цыгане – две женщины и мужчина с гитарой – спустились в зал, и Мари-Клер ревниво отметила про себя, что полудикие женщины эти вовсе не были красивы. Чем же они так нравятся Саше, да и всем остальным?
Ее размышления прервала третья танцовщица. Вырвавшись под звон бубна из-за кулис, она сбежала в зал и упала в объятия князю Потемкину. О, она оказалась намного красивее других! Черные глаза ее напоминали глаза газелей, карминные губы обнажали в улыбке ровные, белые как жемчуг зубы, а ножки, мелькавшие под широкой юбкой, казались маленькими и очень быстрыми.
Мужчина с гитарой поместился среди офицеров на полу, а две женщины сели рядом с ним. Третья же, красавица, осталась стоять рядом с Сашей, слегка наклонив голову вбок и согнув колени, словно птица, которая ищет, где бы ей сесть на ночлег.
Цыган ударил по струнам гитары и громко запел, две женщины подхватили ему… А красавица-плясунья все стояла, словно заснув, и все не сводила глаз с Потемкина. Когда же они закончили песню, она запела соло – на редкость мягким, хватающим за душу голосом, остальные же вторили ей. Мелодия ее песни, глубокая и щемящая, немного дикая и тягучая, царапала сердце – она походила на песнь плененной птицы, которая поет не для людей, а для широких просторов и для самого Бога.
Вдруг струны взвизгнули под пальцами цыгана – две женщины вскочили и стали кружить, размахивая юбками и звякая монисто, вокруг солистки, которая сначала лишь изгибалась в такт музыки. Потом она стала двигаться все быстрее, быстрее. Глаза ее, подернутые перламутровой дымкой, расширились, губы сладострастно вздрагивали, открывая ряд жемчужных зубов.
