– Уйди прочь! – крикнула ему Лиз, сверкнув глазами. – Уйди прочь с моих глаз, я знала, что все добром не кончится, – и залилась слезами, закрыв лицо руками.
– Чем же я виноват, матушка? Отчего? – Князь возразил вполголоса: – Я вас не понимаю…
– Верно, Лиза, – княгиня Анна, поспешно сойдя в холл, участливо обняла подругу за плечи. – Время ли сейчас для упреков. Что же ты стоишь, – прикрикнула она на дворового, – неси ее в комнаты…
– Таки не указывали же ничего, – пробормотал тот виновато.
Мари-Клер не могла говорить. Но она видела, как сбежала по лестнице княгиня Лиза, только почему-то ей казалось, что она не бежит – парит над ступенями, точно птица. Она почти не различала лица княгини, но хорошо видела ее платье. Черное, низко срезанное бархатное платье, открывавшее словно вылепленные из алебастра красивые руки и грудь Лиз. Платье, обшитое венецианским гипюром, и ровную гирлянду анютиных глазок на черной ленте вдоль талии.
Мари-Клер так нравились итальянские кружева, которые использовал портной княгини, так очаровали ее анютины глазки, придуманные им в аппликации для платья Лиз, что она просила сделать ей то же самое, только на светлом батисте. На том самом батисте, который разорвал на ней Хан-Гирей… Платье из батиста с пышными венецианскими кружевами – воплощенная девичья мечта, которая принесла несчастье.
Скоро Мари-Клер раздели, уложили в постель под голубой шифоновый полог, расшитый золотыми индийскими слониками. Она смотрела на них, в голове у нее шумело. Казалось, что слоников очень много. Они идут целым стадом на нее, машут широкими ушами и мотают хоботами. Даже дудят… Анна Алексеевна, сдерживая слезы, сидела в изголовье. Она держала руку Мари-Клер, и ей казалось, что держит руку мертвеца, бестрепетную, холодную, почти ледяную.
Постепенно Мари перестала различать, что окружает ее. Она снова потеряла власть над своими мыслями, даже ту слабую, призрачную, которую едва обрела в последние часы. Ей снова представился в бреду Саша, молодая красавица-цыганка в объятиях его, но вот он отошел совсем далеко. Хан-Гирей вытеснил князя. Чернолицый поручик, – он представлялся Мари-Клер в бреду совершенно черным как негр, – плакал, целовал ей руки, говорил: как хорошо теперь! Потом и Саша появился снова. Взявшись за руки, они окружили ее, завертев в хоровод. Оба ласкали ее. И она, удивляясь тому, что прежде все ей казалось невозможным, теперь же стало так просто, так просто, что превратилось в кошмар. Раскинувшись в бреду по постели, она шептала пересохшими губами: «Хан-Гирей! Хан-Гирей!»
– Что? Что она говорит? – спросила у Анны княгиня Лиз, подойдя к постели больной.
– Не понимаю, – пожала плечами Анна, вытирая платком слезу. – Кажется, Хан-Гирей… Кто это? Ты знаешь? Не тот ли адъютант Алексея Петровича Ермолова? Молодой такой черкес…
– Я знаю, – промолвил от дверей князь Саша и вышел из спальной мадемуазель.
Приехал доктор Шлосс. Главный хирург победоносной русской армии, он оставался нынче на покое, выйдя в отставку, но не мог не откликнуться на зов дочери Потемкина – когда-то светлейший князь заметил его способности и немало содействовал блестящей врачебной карьере. Осмотрев Мари-Клер, опытный медикус пожелал собрать консилиум. Доктора совещались долго у постели пострадавшей.
Тем временем князь Александр Потемкин, сев верхом на своего черного как ночь семилетнего жеребца по кличке Нуар, выехал из дворца. Он направлялся на Морскую, и вовремя застал Хан-Гирея дома. Поручик уже намеревался уезжать. Стремясь избежать последствий своего поступка, он вытребовал отпуск в полку и уже договорился с одним из друзей, чтобы пожить у того в имении.
Явление Потемкина поразило его как гром среди ясного неба.
– Поручик Хан-Гирей, вы оскорбили воспитанницу моей матери, – веско начал Саша с порога, избегая лишних вступлений. – Тем самым вы нанесли оскорбление всей моей семье, и мне лично. Я правильно понимаю?
Хан-Гирей почувствовал, что попал в капкан. Он не успел покинуть Санкт-Петербург, а эта… эта мерзкая мадемуазель уже нажаловалась своим знатным родственникам. Теперь ему никуда не деться. Придется иметь дело с Потемкиным. Однако виду кавказец не подал.
– Ваше дело, полковник, как воспринимать произошедшее. Я не приглашал мадемуазель к себе в апартаменты, она сама изъявила желание, – он попробовал даже засмеяться. Но осекся. Заметил, как сузились яростно зеленые глаза Саши, а на губах мелькнула холодная волчья усмешка. Взгляд полковника тяжелый, словно глыба льда, ясно говорил поручику о том, что он не находит в событии ничего смешного. Отступать было поздно. – Что ж, каждый волен принимать на свой счет, что ему заблагорассудится, – ответил Хан-Гирей заносчиво и выпятил подбородок.
– Такие разговоры, – все так же веско продолжал князь Саша, не отрывая взгляда от кавказца, – лучше вести с саблей в руках. Вы не находите, поручик? Я полагаю, в связи со всем произошедшим вы не удивитесь, если я попрошу вас дать мне сатисфакцию. Сегодня же вечером.
