Но поручик Хан-Гирей молчит. Он ничего не предлагает ей. И молчание его становится невыносимым. Она ощущает себя раздавленным повозкой щенком на дороге, вмятым в грязь, уже издыхающим. Она будет молить его, чтобы он не покидал ее. Иначе – остается только смерть. Возможно, он все же женится… Возможно, он все же любит… Робкая, тусклая надежда падшего, несчастного существа.
Она подняла голову. Почти физически чувствовала свое унижение и видела, что он смотрит на нее с ужасом.
Так смотрит убийца на тело, лишенное им жизни. С ужасом и отвращением. О, стыд! Стыд всей духовной наготой давил и на него, а безысходность становилась неизбежной. Тело мертво, его надо резать на куски, прятать, прятать, прятать концы в воду – не связываться же ему с могущественными Потемкиными и Орловыми. Вот что читала она в округлившихся черных глазах поручика, а вовсе не любовь и восхищение ею. Он трусил, он искал спасения. Как только страсть угасла и ясность мысли вернулась к нему, он предал ее. Теперь он думал только о себе.
Несчастная и преданная им, она застыла под его взглядом. Она держала его руку и не шевелилась. Он наклонился, попытался поцеловать ее лоб, обнаженные плечи, распухшую от укуса грудь – но во всем она чувствовала движения убийцы. Его озлобление, с которым он бросается на лишенное жизни тело, и тащит, и режет его. Она отвернула лицо, она бросила его руку, руку сообщника по греху. Потом, сделав над собой усилие, поднялась, оттолкнула его всего – от неожиданности он упал на ковер спиной.
– Все кончено, – произнесла она обреченно, и сама не узнала свой голос, из звонкого, девичьего, он сделался почти старческим, скрипучим. – Теперь у меня ничего нет, кроме вас. Но вы вольны поступать, как вам заблагорассудится.
Завернувшись в плед, сшитый из шкур барсов, брошенный на пол, она забралась на диван с ногами.
– О, мадемуазель, – глухо проговорил поручик, поднимаясь, – за минуту пережитого мною счастья…
– Ни слова больше, – решительно прервала она его. – Я догадываюсь о счастье, которым одарила вас. И жду от вас предложения. Вы должны теперь жениться на мне, – ее слова растаяли в его молчании. Но она и не ожидала ответа. Она все поняла, но слишком поздно. Холодное отчаяние, сменив все прочие чувства, стало ее уделом на годы. Но даже по прошествии времени она не могла выразить словами того чувства стыда и ужаса, которое испытала тогда. Она никому не рассказывала о них, научившись вдруг хранить в себе свою боль. Ни в тот день, когда в разорванном платье, прикрывшись шубкой, ушла от него в никуда, ни на другой, ни на третий, никогда не находилось ни только слов, даже мыслей, чтобы выразить опустошение, царившее тогда в ее душе.
Она шла по Морской, и ей казалось, что мостовая трясется и едет под ней. Какие-то веселые молодые люди, студенты, увидев, увязались за ней и долго не оставляли в покое. Заглядывая ей в лицо, они что-то кричали ненатуральными голосами, потом отстали, свернули и исчезли. Мальчик, продавец кваса, проводил ее долгим взглядом. А она все шла и шла по улице – ветер дул ей в лицо, срывая слезы с ресниц. Ей казалось, она идет уже давно, полжизни, а на самом деле двигалась медленно и прошла немного.
Дамы и нарядные дети, чинно беседовавшие с господином в очках у французской кондитерской, при ее приближении как по команде замолкли, повернулись, оглядывая ее. Наверное, их внимание привлек разорванный подол платья, видневшийся из-под шубки и… то, что шла она по Морской босиком – сама того не замечая… Почувствовав их взгляды, она ускорила шаг, мимо пронесся экипаж – кучер зазывно гикнул. И тогда она поняла, что ей надо делать дальше. Только дождаться следующего экипажа – высокие крутящиеся колеса, быстрые, сильные ноги лошадей, их задор сделают свое дело. Все кончится быстро, она даже не успеет почувствовать… «Вот выход, – зародившаяся случайно мысль все настойчивее овладевала ею, когда она смотрела на проезжающие один за другим по Морской кареты, – я избавлюсь от муки, избавлюсь от памяти, от его липких, ужасающих рук, от надвигающегося кошмара будущего – от всего. И всех, всех их от себя избавлю».
Она вся превратилась в ожидание. Вот снова заворачивает с Исаакиевской экипаж – лошади несут вольно, с настроением. Быстро их не остановить. Надо решаться. Она сделала шаг, но оступилась – это остановило ее, и карета пронеслась мимо. В глубине души она надеялась, что кто-то воспрепятствует ей, может быть, подойдут, спросят, укутают в тепло, успокоят, подарят надежду. Но улица, как назло, опустела, наступал час вечерних чаепитий, а потом – подготовки к вечерним выездам, и все, кто ехал в гости или возвращался из них, достигли своей цели.
Мари-Клер повернула голову в одну сторону, в другую, еще цепляясь за робкую мечту – возможно, Хан-Гирей одумался. Он ищет ее. Он будет молить о прощении и все же сделает предложение. Но нет. Его нигде не было – да и не могло быть. Как дьявол-искуситель, явившись, он снова умчался на колеснице зла, наслаждаясь удачно прокрученным дельцем.
