– Эллиэнн! – кричу я, но она растворилась в толпе, а меня полутащат, полунесут на сцену, и вот уже сотни пар глаз глядят на меня – всем любопытно, что же произойдёт дальше.
Я пытаюсь поймать взгляд Тамми, но её лицо так и остаётся пустым и ничего не выражающим.
А вот Игги не накачан веществами, и память ему не стёрли – или что там сделали с Тамми. Его глаза поблёскивают…
Неужели я вижу в них
Я не уверен, и я в таком ужасе от того, что может произойти дальше, что мне кажется, будто мысли у меня совсем путаются, но я уже видел этот его взгляд, в последний раз – в тот вечер, когда мы рыбачили и встретили Эллиэнн. Но более того: именно с таким взглядом он показывал мне свой Луч Смерти в то утро в школьном автобусе.
Что-то вот-вот произойдёт, и Игги станет этому причиной.
Теперь он стоит рядом со мной и, повернувшись к толпе лицом, бормочет мне:
– Не торопился ты, Тайт.
– Что ты задумал? – шепчу я.
– Ничего, – отвечает он.
Но говоря это, он подмигивает.
От страха я не могу произнести ни слова. Игги, напротив, расправил плечи и дерзко выпятил нижнюю челюсть. Он что-то замышляет, я просто знаю это.
Я оглядываю сцену. Это что, полуулыбка на лице у Тёмной Полосы? Неужели? Я ничего не говорю. Тёмная Полоса открутила крышку бутылки и передала водку Игги. Тот берёт её и глубоко, во всю грудь вдыхает. Он переводит взгляд в небо, а потом оглядывается на оставшиеся две бутылки, теперь тоже без обёртки, стоящие на низеньком столе.
– Помнишь ту песню Фелины? – говорит он краешком рта. – Думаю, мы должны притвориться, что это такой человеческий ритуал. Давай!
Держа бутылку в руке, он начинает расхаживать по сцене, напыжившись как курица и напевая «Ла-ла-ла-ла, там-там-там…» на мотив той дурацкой песни Фелины, которую так грустно пели в свете свечей люди, дежурившие возле церкви, а потом Эллиэнн в туалете «Звездочёта». Наблюдая за Игги, я снова удивляюсь:
Игги выдёргивает меня из размышлений.
– Давай! – настойчиво говорит он. – Включайся. И Тамми тоже!
Я буквально не представляю, к чему он ведёт, но это настолько безумно, настолько абсолютно чокнуто, что я и не замечаю, как тоже начинаю кудахтать и махать руками, будто курица, пытаясь не думать, как потом буду рассказывать Игги о Сьюзи.
Если «потом» вообще настанет, конечно.
Зрители таращатся на нас с весьма озадаченным видом. Тёмная Полоса тем временем отошла назад и сложила руки на груди, кивая – очевидно, довольная тем, что дала этим сумасшедшим землянам развлекать толпу.
Глаза Тамми будто чуточку прояснились. Она постепенно присоединяется к нам, подскакивая и размахивая руками в ритм «та-та-та».
– Давай, Тамм! – подбадриваю я её. – Ты же помнишь!
Пока мы скачем по сцене, толпа снова заводит своё «ху-у-ху-у». Думаю, они действительно наслаждаются происходящим, может, в первый раз в жизни. Что до меня, несмотря на страх, я начинаю внутренне смеяться при мысли, что толпа верит, будто именно это люди проделывают всякий раз, когда обмениваются подарками.
За всем этим шумом Игги говорит мне:
– У тебя с собой твоя старая утирка?
Я лезу в карман и достаю носовой платок. Я заметил, что пока мы отплясывали, Игги по чуть-чуть проливал водку на сцену, и теперь к задней части платформы ведёт дорожка из крупных капель и ручейков.
– Порви свой носовик на куски, Тайт. На три длинные полосы. Давай – делай как говорю. Мы не сможем долго продержаться. Готовься повторять за мной и бежать!
Я вцепляюсь зубами в каёмку носовика и делаю как велел Игги – разрываю ткань на полоски, одновременно копируя его нелепые движения под ритмичное «ху-у-ху-у-ху-у» толпы. Игги берёт одну из полос и размахивает ей над головой, как какой-то слабоумный народный танцор. Мы с Тамми следуем его примеру.
Потом он орёт толпе:
– Ну ладно, народ! Кому Кубок Огня?
Я ахаю, вспоминая, что мой папа выкрикивал точно такие же слова, когда я вломился в паб тем вечером, когда Тамми исчезла.
Игги говорит мне:
– А вот это повторять не надо!
И набирает
Толпа издаёт одобрительное «Ху-у-у-у!»
Вот только, кажется, Игги не
Мы с Тамми продолжаем танцевать, толпа продолжает скандировать.
Игги взял свой кусок носового платка и прижал его к горлышку бутылки, а теперь переворачивает её, вымачивая ткань в суперкрепкой польской водке. Я до сих пор не понимаю, что он делает. Он ещё немного размахивает руками, капли водки летят во все стороны, а потом Игги отшвыривает платок, и он приземляется на пол, перед столиком, на котором лежат его очки.
– Ты… ты что делаешь… – начинаю я, и он кивает со всё ещё раздутыми щеками.
Он делает Луч Смерти!
