Зимним вечером много лет назад мы в небольшой компании четырех друзей (Милтос Сахтурис, писатель и критик Клеон Парасхос, еще один друг, имени которого я не могу припомнить, и я) шли по улице Фокиона Негри, где было кафе, из которого мы недавно вышли. Сахтурис, торопясь, как всегда, вернуться домой, шел быстрыми шагами, своей величественной походкой, с третьим другом, а на небольшом расстоянии следовали мы с Клеоном Парасхосом. В какой-то момент Парасхос достает из кармана своего пальто маленький аптечный пузырек, рассматривает его в бледном свете ближайшего фонаря, трясет им вверх-вниз, туда-сюда и, убедившись, что он пустой, бросает к корням дерева, одного из тех, что сажают в маленьких ямках вдоль тротуаров. Затем подходит ко мне – я остановился чуть поодаль и ждал его, – и мы продолжаем путь. Но не успеваем мы пройти и нескольких шагов, как вдруг Парасхос, словно его оса ужалила, дергается и извиняется передо мной. «Я вас задержу только на минутку», – говорит он. Оставив меня, он бегом возвращается к корням дерева и начинает искать пузырек. Ему несложно было его найти – даже я отсюда мог разглядеть, как склянка блестит в траве, он наклонился, поднял ее и, сжимая в руке, снова подошел ко мне. «Как же я мог так поступить? – сказал он мне. – Как я мог оставить его на морозе, бедняжку! у меня душа была неспокойна, я должен был вернуться и исправить свою ошибку», – добавил он и, погладив еще раз пузырек на ладони, чтобы согреть его, засунул в карман пальто. Это было время, когда он писал или только что закончил второй том своей большой книги про Эммануила Роидиса – около 1949–1950 годов, и эта работа опустошила его телесно и душевно.
Мои чемоданы раскрыты, их содержимое разбросано по всей комнате. Устав от путешествия, я ненадолго прилег, отложив наведение порядка на потом.
Не успел я как следует приехать в эту прекрасную приморскую деревушку, как снова нужно собирать вещи и возвращаться.
– Быстрее, мы опоздаем на корабль, – кричит мне из соседней комнаты сестра.
– А дыни? – говорю я. – Куда мне положить столько дынь, которые собрались вокруг меня, уж не знаю каким образом?
Я, конечно, засунул все, что смог в рюкзак, но запихнуть все просто невозможно. Они кругленькие, как стриженые головки, и сладко пахнут. Я подумываю съесть парочку, хоть у меня и нет аппетита, ну так, чтобы не пропали зря. Разрезаю одну из них ножом пополам. Но что за черт?! У нее совсем нет сока, ее мякоть сухая, крошится, как мука. Разрезаю еще одну. То же самое. Разрезаю третью и четвертую – все сухие, суше не бывает, как песок в Сахаре. Тогда я выдергиваю мякоть и начинаю катать из нее шарики, чтобы один за другим кидать их из раскрытого окна в море, которое плещется внизу.
Мой отец умирал на деревянной кровати с колесиками – утром его подкатывали к окну, чтобы он мог наблюдать оттуда пушистые макушки сосен. В их иголках гнездились разные птицы, он мог разглядывать их, когда ему очищали глаза от гноя. В полдень его снова откатывали в угол. Последние пять дней отец перестал разговаривать и принимать пищу. Поэтому позвали меня, его любимчика, чтобы я попытался исправить ситуацию, что представлялось очень сложным.
Я зашел в комнату, скрепя сердце. Голова его показалась мне еще меньше с тех пор, как я видел его в последний раз, – она стала маленькой, как у куклы. По бороздкам его морщин катились крупные капли пота.
– Папочка, – сказал ему я и нежно вытер платком пот с его лба. – Папочка, сделай мне приятное. Я столько километров проехал, чтобы тебя увидеть. Съешь ложечку этого замечательного супа. Я его уже попробовал. Чего в нем только нет: травы и дикие горные растения, коренья и ростки, а бульон сварен из протертой и процеженной через марлю красной рыбы.
– Не мучай меня, сатана, – ответил он мне грозно своим хриплым голосом, которому гнев придал силу. – Ты разве не видишь, что я умираю? Мне не нужна еда.
После такого приема по комнате разлилось ледяное молчание. Отец, обессилев, уронил голову глубоко в подушки. Пальцы его ног, совершенно желтые, высунулись из-под одеяла, натянутого им высоко под горло.
Вечером, полный горести, я стоял на остановке и ждал автобуса, чтобы ехать назад. Начало темнеть. Какие-то птицы припозднились, заблудились и теперь кружили в поисках своих гнезд вокруг фонарей и единственного дерева на площади.
На остановку автобус приехал по расписанию, но я не сел в него, потому что в стоящем транспорте меня охватывает жуткая клаустрофобия, и я ждал, когда в автобус сядут все остальные пассажиры. Я прогулялся вокруг площади, но, когда вернулся, автобуса и след простыл. Меня охватило отчаяние, и я начал безуспешные поиски такси. Две машины пронеслись мимо. Свободные, они не обратили на меня никакого внимания и не остановились, чтобы меня подобрать.
