Но вот мой автобус снова показался на площади, он выехал из переулка, проехал мимо меня, но водитель не среагировал на поданный мной знак. Проехав полкруга по площади, он остановился и открыл двери. Я побежал и попытался войти, но его немногочисленные пассажиры, пара-тройка мужчин и одна женщина, знаками показали мне, что надо выйти.
– Мне домой надо, – говорю я им.
– Быстро выходи. Ты разве не видишь, кого мы везем? Посмотри на заднее сидение.
Я посмотрел, но то, что не видел я и видели другие, так меня напугало, что я быстро вышел и в панике убежал.
Я лег спать на одну кровать, а проснувшись, очутился на другой. Беспокойно оглядываюсь и не нахожу ничего знакомого. Моя бедная комнатка исчезла, я в роскошном номере дорогой гостиницы (из тех, что я терпеть не мог, как черт ладана).
«Мы ничего у тебя не трогали, – говорит мне знакомый голос. – Просто убрали все в шкафы».
Я несколько успокаиваюсь и, убедившись после быстрого обследования, что мои бумаги действительно в шкафу, хоть и погребены под тяжестью стопок белейших наволочек и цветных полотенец, выхожу прогуляться. Люди бродят туда-сюда по коридорам и вверх-вниз по лестницам. Незнакомые люди. Я тщетно пытаюсь найти кого-нибудь знакомого. Наконец, вот – мой друг актер Энтони Перкинс, когда он приближается, я вижу, что он еще больше вырос с тех пор, как я последний раз его видел.
«Все прекрасно и замечательно, – говорит он, пожимая мне руку, – в этом Заведении, кроме туалетов – они, заверяю тебя, в жутком виде, да еще и тесные, как мышеловки, и ни один сливной бачок не работает в них как следует».
Я захожу в первый туалет, под лестницей, чтобы убедиться, что друг мой прав, ведь я знаю, какой он брюзга.
Туалет действительно невероятно тесный, вроде клетки для перевоза мелких животных. Я сажусь на унитаз и тут же обнаруживаю еще один минус этого места – меня видно снаружи в окошечко. Я пытаюсь задернуть красную шторку изнутри, но ее железные кольца заржавели и не двигаются по карнизу. С большим трудом мне удается прикрыть часть окошка. Но остаюсь все же, хотя и в меньшем объеме, в поле зрения нескромных взглядов посетителей. Я натягиваю штаны и выхожу. Мне не терпится сообщить другу, насколько он был прав в своих жалобах.
Но Энтони, не знаю как, тем временем исчез, просто испарился.
И вот я снова один, брожу по этой негостеприимной гостинице.
Огромные двери домов на этой улице вымыты только наполовину. Некоторые начиная с середины и выше, некоторые – с середины и ниже. На первых я мог разглядеть деревянные и гипсовые барельефы, обрамляющие медные номера: цветы, деревья, нескромные эротические сцены с Вакхом в главной роли.
Я запрыгнул в разваливающийся автобус, который, безнадежно скрипя, ехал мимо меня с открытыми дверями, и сел рядом с молчаливым водителем. Старик с острым носом, исполнявший роль кондуктора, потребовал у меня оплатить проезд.
– Куда ты едешь? – спросил он.
– Никуда, – ответил я.
– Тогда с тебя двойной тариф. Давай, дедуля, гони серебряный пятифранковик.
Я достал из кармана блестящую монету, повертел ее немного в пальцах и, убедившись, что это именно то, что нужно, положил ему на ладонь.
Вытянутый сад, сквозь густую листву деревьев еле проглядывают звезды. Мужчина в просторной блузе очень вежливо меня встречает. «Я переживал, что вы не придете, – говорит он, – я так хотел, чтобы вы взглянули на мою выставку до завтрашнего открытия». Его скульптуры, все эти микроскопические головы – самая большая из них размером с шарик со спинки кровати, – разбросаны по земле среди цветов. Мы ходим от работы к работе, обсуждая его творчество.
Дует сильный ветер. Мы выходим на улицу и быстро оказываемся у старого дома. Скульптор, переступая через порог, крестится. Мы поднимаемся по деревянной винтовой лестнице на чердак. Окна нигде нет. На бронзовом подсвечнике догорают оплывшие свечи. Я понимаю, что мы стоим перед алтарем в церкви. На Святом Престоле четыре свечи горят в канделябрах. Ветер на секунду приподнимает красную занавеску, покрывающую угол стены. Я успеваю заметить в маленьком углублении костлявое тело какого-то отшельника. Там только половина его, с середины и выше, он стоит словно живой бюст; на его лице, обрамленном жидкой бородой, сверкают два красных глаза, глядящих на меня с угрозой. Занавес снова опускается, но вскоре сквозняк, который откуда-то дует, поднимает его опять – маленькая ниша теперь пуста.
