Он невольно приложил ладонь к груди, чтобы унять расходившееся сердце. Воспоминания о кошмарах нахлынули разом, как наводнение, больно вкручивая в виски каркающие отзвуки слов – пророческих слов? – предрекающих ему гибель от крыльев потомка Золотой Птицы.
Он окинул девушку затуманенным взглядом, различил, как напряглись её плечи, и безошибочно понял почему – она понимала, о чём он говорит.
– Значит, и ты… – тихо выговорил он. – Я тоже слышу голос древней крови.
Цзинь Цинь побледнела и отчего-то сжала кулаки. Видимо, и ей ничего хорошего голос крови не нашёптывал.
– И что он тебе говорит? – напряжённым шёпотом спросила она.
У Минчжу усмехнулся:
– Накаркать пытается. Но ничего из этого ещё не сбылось. И не сбудется.
– Не всему же верить, – закивала Цзинь Цинь так отчаянно, словно пыталась не его в том убедить, а саму себя. – Кукушка вон тоже накуковала глупости всякие, но если бы она и вправду могла будущее предсказывать, так оно уже сбылось бы, верно?
У Минчжу выгнул бровь:
– Кукушка? И что она нам накуковала?
– Что золотые крылья погубят гору Певчих Птиц.
У Минчжу поглядел на её отчего-то виноватое личико и решил разрядить обстановку полушутливым:
– Да не стану я трогать вашу гору, не переживай.
– Ну у тебя и самомнение, – протянула девушка, опомнившись. – С чего ты решил, что кукушкино пророчество было о тебе?
У Минчжу приосанился, провёл пальцами по волосам и объявил:
– О ком же, как не обо мне? Я потомок древней крови и воплощение Цзинь-У.
Цзинь Цинь смерила его недоверчивым взглядом:
– Но… крылья-то у тебя чёрные, а не золотые.
У Минчжу с лёгкой улыбкой отозвался:
– Как знать, как знать…
Озадаченное выражение на её лице, когда она это услышала, ему понравилось. Она наверняка будет думать о его словах, а значит, и о нём, когда он улетит.
Начался сезон дождей. Обе горы зазеленели, иссушённая жаждой земля впитывала воду, как губка. Птицы не любили дождь и предпочитали пережидать его, с мокрыми перьями много не налетаешь. А на самый крайний случай есть зонт.
У Минчжу мрачно взирал на стену дождя за окном. С одной стороны, дождь принёс облегчение: стало не так жарко, поля залиты до краёв, а значит, Цзинь Цинь сможет отдохнуть. А с другой стороны, как он сможет прилететь к ней в такую непогоду? Он, как и все птицы, не любил мокнуть. И зонт с собой не возьмёшь: в птичьем облике он не сможет его держать.
Остаётся только надеяться, что Цзинь Цинь тоже где-нибудь пережидает дождь. Если, конечно, мачеха не выдумала для неё какой-нибудь очередной «урок».
Взгляд У Минчжу стал тяжёлым. Как он может оставаться спокойным, не зная, чем занята его глупая птичка?
– Ну, не сахарный, не растаю, – пробормотал он себе под нос.
Растаять он, может, и не растаял, но промок до последней пушинки, пока добрался до места. Цзинь Цинь не было, и он тому лишь порадовался. Он сел на ветку, взъерошился и похлопал крыльями, чтобы обсохнуть. Листва частично защищала его от нескончаемого потока воды. Лететь обратно он не рискнул – не сейчас, когда крылья отяжелели от намокших перьев. Но зато и на патруль в такую непогоду не наткнёшься.
Закутанное в соломенный плащ пу́гало… нет, это была Цзинь Цинь. Она тяжёлой поступью подбрела к дереву, едва волоча по размяклой грязи ноги, треснутый бамбуковый зонт почти не спасал положение. Она была как мокрая курица – насквозь сырая! Под её тяжёлым взглядом ворон втянул голову в плечи и нахохлился.
– Птицы не летают в дождь, – укорила она его.
У Минчжу превратился в себя, юркнул к ней под зонт и шмыгнул покрасневшим носом. Под зонтом места едва хватало на двоих.
– Не хотел, чтобы ты промокла, меня дожидаясь.
– Но ведь я всё равно промокла.
– Не нужно было выходить из дома в такой дождь.
– Должна же я тебя прогнать?
У Минчжу вяло возмутился:
– Эй, зачем меня прогонять, раз уж я всё равно прилетел?
Жалобная гримаса, которую он состроил, нисколько не растрогала девушку.
– Лети домой, – велела она. – Будет тебе уроком.
– Но я же насквозь промок, – ещё жалобнее протянул У Минчжу.
– Значит, тебе уже поздно бояться дождя.
– Как жестоко! – закатил глаза У Минчжу.
– Кыш! – попыталась прогнать его Цзинь Цинь. – Улетай! Пока не простудился.
«Пока не простудился», – добавила она, и тон её явно смягчился. Так она просто за него волнуется, потому и торопится прогнать его? От сердца у него отлегло, он невольно заулыбался.
– Я не простужусь, – беспечно отозвался он. – Я же ворон.
– У тебя нос красный, и голос похрипывает.
– Я же ворон, – повторил он, – и у меня… кхарр!
Она изумлённо на него уставилась. У Минчжу зажал себе рот ладонями и покраснел.
– Вот, уже и кашляешь, – укорила она его.
– Это не… кхарр!.. кашель.
– Ты простудился, – веско сказала она. – Лети домой. И лечись.
Треклятый кашель!
У Минчжу очень неохотно улетел и на другой же день слёг с простудой. Мачеха и сёстры всполошились: на их памяти Баобей никогда не простужался. А теперь он лежал в постели, красноносый, со слезящимися глазами, пылающий жаром, и кашлял так, что стены ходуном ходили.
