Окрик застал его врасплох. Ворон замер в нелепой позе – подёргивая застрявшей в петле лапой, клюв его захлопнулся. Даже в таком жалком положении стоило сохранять достоинство. Он медленно сложил крылья, встал обеими лапами за землю и надменно вскинул голову, чтобы одарить того, кто так бесцеремонно его окрикнул, уничижительным взглядом, но…
Жёлтые, сияющие, совсем как в его снах, да, определённо, точно такие же глаза, он бы не перепутал, он столько раз их видел, что не мог ошибиться.
Кошмарный или нет, сон всегда оставался сном, а потому восприятие его всегда оставалось размыто пробуждением. Проснувшись, он помнил лишь обобщение собственных мыслей и ощущений: слова тени – пугали, глаза – завораживали. И как же странно было увидеть реальное воплощение своего сна.
Конечно же, всё это было лишь совпадением. У Минчжу никогда не признался бы – не хотел признаваться! – что сны оказались вещими. Ну как она может быть его Смертью, эта пигалица в затрапезной одежде? Нет и нет.
Но детали он рассмотрит позднее, а пока видел только сияющие жёлтые глаза, пригвоздившие его к земле крепче шёлковой ловушки. Они на самом деле сияли!
Вороны всегда обладали живым и богатым воображением, и за те несколько мгновений, на которые их глаза встретились, он уже успел не только составить план дальнейших действий – первым пунктом в котором было впечатлить незнакомку, да так, чтобы она его навсегда запомнила, – но и представить себе их будущую жизнь, которую можно было бы описать коротким, но ёмким «и жили они долго и счастливо». И вот как раз когда он нафантазировал уже целый выводок их будущих цыплят, пушистых и желтоглазых, фантазии его разбились о жестокую реальность.
Незнакомка сказала со злорадством:
– И поделом тебе, противная ворона!
Ворона! Во-ро-на. Обозвать ворона вороной считалось смертельным оскорблением. Поначалу У Минчжу даже полслова вымолвить не мог, только раскрывал и закрывал клюв, задыхаясь от праведного гнева, потом выпалил:
– Да как ты смеешь обзывать этого молодого господина вороной?!
Поскольку возможности птичьего облика были ограничены, он решительно превратился в самого себя…
То, что он поступил опрометчиво, У Минчжу понял сразу.
Не стоит недооценивать – и тем более пугать – девушку, вооружённую чем-то, что можно использовать как метательный снаряд. А она явно испугалась из-за этого внезапного превращения. Наверное, думала, что в ловушку попалась обычная птица…
Её визг резанул по ушам, но У Минчжу ничего не успел ни сказать, ни сделать – запуленная незнакомкой мотыжка прилетела ему точнёхонько в лоб, и он хлопнулся навзничь, не удержавшись от болезненного крика.
Видно, незнакомка перепугалась ещё больше, поскольку окликнула его дрожащим голоском:
– Я тебя не зашибла? Ты там живой?
У Минчжу резко сел, держась за лоб обеими руками, и одарил её гневным взглядом, но глаза его непроизвольно заволокло слезами. Всё-таки получить в лоб больно, как ни храбрись.
– Да как ты посмела! – заикаясь, выговорил он и ошеломлённо уставился на подобранную мотыжку. – Такой рухлядью кидаться!
– Поделом вору, – сказала незнакомка обвинительным тоном.
– Я ещё с ума не сошёл – горох воровать, – оскорбился У Минчжу.
– Но в ловушку-то попался, – возразила она насмешливо. – Что, горох с чжилань перепутал?
– Просто из любопытства, – отрезал У Минчжу и со значением подкинул мотыжку на ладони.
Этот жест незнакомку явно насторожил, она даже попятилась немного и, явно храбрясь, потребовала:
– А ну верни, она не твоя.
– Ещё бы, – презрительно фыркнул У Минчжу и небрежно перебросил ей мотыжку, – сдалась мне такая рухлядь.
Незнакомка покрепче перехватила мотыжку и даже выставила её вперёд, как оружие. У Минчжу поглядел на неё вприщур. Не сидел бы он на привязи, показал бы ей, как в незнакомых воронов швыряться чем попало…
– Эй, – велел он, – немедленно освободи этого молодого господина, чернавка.
Теперь уже настала очередь незнакомки на него таращиться. Но ошеломление его словами долго не продлилось. Она разразилась потоком такой брани, что У Минчжу был потрясён до глубины души. Он никогда не слышал, чтобы девушки так ругались. Представить себе, скажем, чтобы сестрицы-сороки такие слова и выражения использовали, ему бы и в голову не пришло. Но из уст незнакомки эта брань звучала так органично, что даже не хотелось её прерывать – слушал бы и слушал. Быть может, потому, что ему нравилось, как звучит её голос? Но он всё-таки решил высказаться по этому поводу:
– Девушке так выражаться не пристало. Даже если ты чернавка…
– Ты что, слепой? – грубо прервала она его. – Не можешь отличить девушку из благородной семьи от служанки?!
У Минчжу скептически оглядел её одежду – ношеную, заплатка на заплатке – и протянул:
– Девушка из благородной семьи, говоришь? Ну-ну…
– Что ещё за «ну-ну»?!
– Даже благородного ворона от мерзкой вороны отличить не можешь.
– А какая разница?
– Какая разница?! – задохнулся от гнева У Минчжу.
