Говорят «особо опасные» полностью

Ответ: Сейчас многим покажется смешным, если я скажу, что быть арестованным входило в мою сверхзадачу. Но это так. Хотелось доказать на собственном примере, что в стране можно попасть за решетку просто за убеждения. Да, самопожертвование с целью показать людям, в какой стране они живут. Скажу откровенно, я вошел в конспиративную группу ради одного — чтобы быть арестованным. Через пять лет первоначальный юношеский пафос пропал. За три месяца до ареста я вышел из подпольной группы: мне не нравилась авторитарность принятия решений и неэффективность действий.

6 апреля 1982 года меня вызвали в КГБ, сначала в качестве свидетеля. В течение двух месяцев добивались от меня покаяния. Решил занять «детскую» позицию. Вместо отказа от показаний рассказывал чекистам выработанную в группе «легенду». 8 июня меня, наконец, арестовали. Другие члены группы: Павел Кудюкин, Андрей Фадин, Борис Кагарлицкий — дали на следствии развернутые показания. По этике столетней давности их поступок назывался предательством. Через год, 28 апреля 1983 года, их всех освободили по указу о помиловании.

Вопрос: Как вы перенесли переход из вольной жизни в заключение? Как происходили арест, следствие, какие конкретные обвинения вам предъявили? Допускали ли вы на следствии компромиссы, признали вину или продолжали отстаивать свои убеждения? Наиболее яркие впечатления этого периода?

Ответ: При переходе в заключение я испытывал положительные эмоции, почувствовал: раз сажают, значит, действительно сделал что-то полезное и доброе.

Арест не был неожиданностью, я совершенно сознательно шел на него. Меня предупреждали: «Дайте показания и раскайтесь, измените убеждения, иначе вам предстоят долгие годы лагеря». Я отказался. Когда однажды я пришел на работу, перед самым отпуском, меня встретили чекисты: «Здравствуйте, Михаил Германович! Пойдемте с нами».

На первый же вопрос следователя отвечать отказался, не ведая, что другие арестованные уже дали нужные им показания. У меня был выбор: открыто заявить о своих взглядах или молчать. Поскольку правила нашей «игры» предусматривали конспирацию, то ничего серьезного рассказывать я и не собирался. Меня обвинили по шести пунктам: 1) участие в издании журнала «Варианты»; 2) подготовка философского эссе «Письмо о ступенях падения человеческой личности» и рецензия на письмо Александра Солженицына «Жить не по лжи»; 3) обсуждение с Ку-дюкиным одной из публикаций (это была ложь, которую Кудюкин выдал для КГБ); 4) распространение «Ответов на вопросы СМОТа (Свободное межпрофессиональное объединение трудящихся)». Я никогда никому не показывал этот материал, но при обыске у меня изъяли ксерокопию; 5) обучение конспирации, методам ухода от слежки; 6) доставка типографского оборудования для печатания «антисоветских материалов».

Вел я себя непоследовательно. Но не шел на компромисс. Сначала молчал, потом добровольно ходил на допросы, беседовал с КГБ. И все-таки активно отстаивал свои убеждения и программу нашей «партии». Самое яркое впечатление того периода: подробные по-’ казания против меня «подельников», бывших. соратников. Ребята сломались, к ним подобрали ключ.

В марте 1983 года мне сказали: «Все ваши товарищи обратились с просьбой о помиловании, предлагаем вам сделать то же». Я был единственным, кто отказался, не признал вину, не дал показаний, не раскаялся. По существу, сознательно отказался выйти на свободу, несмотря на усиленную «обработку». Почему? Считаю, что позорно торговать своими убеждениями. И не жалею. Сейчас поступил бы так же.

Вопрос: Какова была тактика вашего поведения в тюрьме или лагере? Имели ли конфликты с администрацией, допускали уступки?

Ответ: Уступки допускал: носил «зэковскую» одежду, не сорвал унизительную бирку с надписью на куртке, не отказался работать. Но и на конфронтацию с администрацией тоже шел. Носил еврейскую кипу, преподавал в лагере иврит, не посещал занятия по политическому просвещению. В общей сложности за все это время провел 14 суток в штрафном изоляторе, 115 суток в карцере, 14 месяцев на строгом режиме. Ко мне не применяли пыток. Но Александр Должиков, осужденный за шпионаж в пользу Китая, рассказывал мне, что в карцере используется специальный слезоточивый газ «Черемуха-10».

Я избегал конфликтов, если дело не касалось принципов, моих религиозных и национальных чувств. Но однажды и здесь допустил слабость. Снял голодовку, не добившись свидания с матерью и права получить книги на иврите.

Вопрос: Расскажите об условиях содержания в заключении, что было самым трудным?