Говорят «особо опасные» полностью

Ответ: Самым трудным для меня было переносить холод в карцере и ШИЗО. Поэтому и не выдержал, снял голодовку. Моральные удары тоже были, когда узнавал, что люди, с которыми откровенно делился мыслями, оказывались стукачами. Изменились мои представления о человеческой природе, очень тяжело расстаться с образом хорошего человека. Так я расстался с добрым образом Бориса Маниловича.

В Мордовском лагере произошел самый яркий эпизод в моей жизни. Я стал заниматься ивритом. Начал жить как еврей. Вместе с замечательным человеком Вадимом Павловичем Аренбергом мы встречали шабат. Счастье! Сидели мы с ним в разных камерах. Но, цепляясь за вентиляционную решетку у потолка, могли видеть друг друга. В пятницу вечером мы прочитали с ним «Освящение субботы» на иврите. Потом организовали ульпан — школу иврита. Руководил им Арен-берг. Учениками были я, Яша Нефедьев и Гриша Фельдман. Впервые в жизни стали писать на родном языке, раздобыв мел и грифельную доску. Пели еврейские песни. Через месяц нас репрессировали и изолировали друг от друга.

Мои взгляды к тому времени изменились радикально. Близкой по духу мне стала модель израильского социализма — кибуц. Главную задачу я увидел в собирании рассеянных по миру евреев. Сейчас хочу уехать в Израиль, не жалею о пережитом. То, что сделал, было необходимо и полезно мне и другим. Жалею только, что не сумел использовать все эти годы более эффективно, ведь раньше не был тесно связан со своим народом.

Вопрос: Расскажите об обстоятельствах освобождения, было ли оно для вас неожиданным? Какую подписку вы дали при освобождении, была эта подписка тактическим шагом или отражала ваши сегодняшние убеждения?

Ответ: 20 января меня, Валерия Сендерова и Алексея Смирнова неожиданно отправили на этап — в Москву. Мы предполагали, что вскоре вновь окажемся в камерах, Считали, что власти проводят очередное «профилактическое» мероприятие. Оказались в Лефортовском изоляторе КГБ. Ощущение было, будто попал в рай, в санаторий. В телесном отношении почувствовал буквально райский контраст по сравнению с тюрьмой. 4 февраля 1987 года вызвал прокурор Сергей Николаевич Чистяков и начал сразу в лоб: «Как вы относитесь к своему освобождению?» — «Что от меня требуется?» — «Гарантия не заниматься противозаконной деятельностью». Я написал: «Прошу освободить меня от дальнейшего отбывания наказания в виде лишения свободы и ссылки и предоставить возможность выехать на мою историческую родину — в государство Израиль. Обязуюсь не совершать противозаконных действий».

16 марта после ужина вызвали: «С вещами!» Про-шмонали (т. е. обыскали) и выпустили на свободу, прочитав выписку из Указа о помиловании. Помню слова: «За примерное отношение к труду» и «…твердо встал на путь исправления».

Данная мною подписка-заявление действительно отражает мои сегодняшние убеждения. Я не хочу вообще в Советском Союзе ничем заниматься, никакой политической деятельностью. Хочу уехать в Израиль, устроить личные дела и приносить пользу своему, а не чужому народу.

Вопрос: Как вы оцениваете годы, проведенные в заключении, дала ли вам что-нибудь тюрьма? Изменились ли ваши убеждения, отказались ли вы от дальнейшей деятельности?

Ответ: Годы, проведенные в заключении, — важнейшие в жизни. Считаю их удачей в судьбе, особенно время в Чистопольской тюрьме. Своими силами, без их помощи, не смог бы, может быть, окончательно выбраться из трясины, советского болота. Ведь можно ругать, критиковать советскую власть, но оставаться советским человеком.

Мир такого человека, ограниченный рамками тоталитаризма, представляется единым и незыблемым жестким механизмом. С одной стороны, во многом правительство виновато, с другой — все хорошее тоже от правительства.

Тюрьма помогла мне избавиться навсегда от подобного стереотипного миропонимания. Человек — слабое существо. Он может совершенно неожиданно, и для самого себя, вдруг оказаться подлецом и подонком, если в нем нет внутреннего твердого стержня, если он бессилен, оставлен Богом. Моя заслуга — милость Божья, мною не заслуженная. Я был проведен по краю пропасти, мог сорваться, но что-то неведомое остановило меня от срыва. Из-за меня не пострадал ни один человек. А ведь многие, более честные, достойные и умные, становились причиной трагедий.

Для меня пережитое — момент Воскрешения и Возрождения. Я избавился от комплексов, понял главное для себя: единство со своим народом, с евреями.

Не могу не вспомнить об Иосифе Бегуне. Он — пример в моей жизни. Он научил меня, что значит быть настоящим сионистом и евреем. Он и сейчас — мой идеал. Всегда, в любых условиях Бегун находил возможность помогать своим братьям.