– Утку сожгли, фашисты, – кричал он, как будто раненый в самое сердце, – утку, которую я своими руками выбирал. Огромную, жирную, как гусь Паниковского, горе, горе мне… Ну хоть грибы поджарились?
– Они тоже были в печке на нижней полке.
– Вы и грибы сожгли? Но пожрать хоть что-нибудь дадите?
– Идите в столовую! – стараясь сдерживать себя, говорила Мария Петровна. – И, пожалуйста, Даниил Янович, воздержитесь от грубых выпадов! Вы мне ребёнка испортите!
– Пойдёмте, Костенька-ребёнок, я вас непременно испорчу. Ох, испорчу. Нельзя мясо доверять женщинам! Ничего им нельзя доверять. Морган – за мной!
Профессор встал с более чем ополовиненной бутылкой в правой руке, с двумя рюмками в левой, и вдруг его сильно качнуло. Костя успел его поддержать, а он, воспользовавшись моментом, шепнул Косте на ухо: «Полчаса потратить на выяснение того, ставить в день помолвки родной дочери на стол фамильный хрусталь или не ставить, а в это время в лагерной топке сгорает утка! Идиотка!»
В столовой мужчины сели с краю древнего фундаментального стола. Взволнованная Зоя с кухонным полотенцем на шее металась между ним и старинным сервантом и выставляла на стол фамильный хрусталь и кузнецовский фарфор. Белая Мария Петровна смотрела на неё и на мужа как на врагов и протирала бокалы салфеткой.
– Мария Петровна! – обратился профессор к супруге, осмотрев всё ещё пустой стол. – Будьте любезны, если вас не затруднит, ясновельможная, ответьте на один вопрос. Это очень простой вопрос. Есть ли у нас нарзан? Или какой-нибудь сок, может быть, томатный или грейпфрутовый? Нет, я не спрашиваю о закуске, а о хотя бы каком-нибудь бутербродике, какой-нибудь с чем-нибудь канапушке. Я закупал вчера всё это: сыр, колбасу, окорок, телятину, соки… Утку…
И вдруг взревел.
– Я есть хочу!
Совершенно неожиданно его поддержал Морган, но не лаем, а каким-то даже агрессивным воем.
Зоя рванулась на кухню и не заметила, как полотенцем задела стоявший на столе хрустальный бокал, и он полетел на пол. Костя в стремительном нисходящем прыжке успел перехватить его у самого паркета.
Спас бокал.
И встретился взглядом с Морганом, который был тут как тут, обнюхали друг друга. Вставая и ставя бокал на стол, Костя сказал, как будто оправдываясь:
– Я в институте вратарём был, в сборной факультета по гандболу играл.
Данила Иванович ничего не сказал, встал и, торжественно выпрямившись, пошёл на кухню. Дог также с большим достоинством последовал за ним.
В академическом доме гремела тишина. Слышно было, как Мария Петровна протирает хрусталь. Когда муж вышел, она сказала: «Это – ад». Из глаз будущей тёщи летели искры.
Раньше отца прибежала Зоя с соками, нарзаном и старинной кухонной доской – в центре она была вдвое тоньше, чем по краям – резали на ней лет семьдесят. Вслед за ней вошёл отец с батонами докторской колбасы, белого хлеба и огромным кухонным ножом. Вывалил еду на свободный, не сервированный полукруглый край стола, кивнул пригласительно Косте и сказал:
– Пока дамы решают проблемы хрустальной ночи, мы тут, так сказать, на газетке устроимся, по-походному. Рюмочки, Костенька, прихватите со скотчем. Мне кажется, откровенно говоря, что это – саботаж, диверсия, заговор врачей-убийц. Идеологов голодания, подпольщиков-диетологов. Где Вышинский? Андрей Януарьевич! Обвиняют польского князя в спаивании русского народа, а сами закуску обеспечить не могут!
Морган, виляя хвостом, дважды гавкнул.
– Даня, если ты скажешь ещё одно слово!.. – возвысила голос Мария Петровна, ставшая вдруг похожей на портрет актрисы Ермоловой работы Валентина Серова, нет, на портрет генерала Ермолова работы Джорджа Доу.
Костя приготовился закрыть глаза и зажать уши. Но Данила Иванович ничего не сказал, а аккуратнейшим образом тонко нарезал колбасу. Слышалось теперь только, как нож кромсал колбасу, ударяясь о доску. И как шлёпались неаккуратные колбасные кружки на паркет, и как их поедал дог…
– Садитесь, Константин Викторович, не будем дамам мешать сервировать стол. Угощайтесь, голубчик. Какое счастье, вы не представляете, – говорил профессор, засовывая колбасу в рот, – просто утолить голод. – Костя тоже быстро и с удовольствием съел бутерброд. – Только голодный человек получает удовольствие от еды, – говорил профессор, нарочито чавкая. – И к тому же самой простой. Тем, кто в детстве перебивался с красной икры на чёрную, а теперь безуспешно пытается похудеть, этого не понять! А мы с вами простые сельские ребята, вы – лобненский, я – успенский, мы не боярыни николиногорские, не интеллигенты какие-нибудь потомственные, в нас нет ни капли крови ни купцов первой гильдии, ни любавических хасидов…
– У меня прабабка из купцов была, правда, третьей гильдии, – вдруг вставил слово Костя.
– Это одна восьмая часть, голубчик, восьмая! А там – вся, адская кровавая мешанина купцов-староверов и любавических хасидов.
– Что ты врёшь, какие хасиды, Данька?! – взвилась вдруг звонким противным визгом Мария Петровна.