Зоя всего-навсего повторила строчку, не очень попадала в ноты, но трогательно спела самую суть: «Я вас люблю, потому что мне одиноко».
Заключительный куплет, где «на грош любви и простоты, но что-то главное пропало», отец с дочкой исполнять не стали. Данила Иванович отдал Зое гитару.
– Хорошего понемножку, потом и романсы споём, да, Зоинька? Ах, пане-панове, ну, за сто пудов любви, как сказано у Чехова?!
– Сто пудов, – согласился Костя.
– Зойка, иди к маме, – отправил дочку Данила Иванович, закусив оливкой очередную рюмку, – у нас в ожидании утки – отличный мужской разговор. Дело в том, дорогой Константин, можно я вас так буду называть?..
– Конечно.
– …что крепкие напитки я употребляю крайне редко, пью вино. Мне привозят из Мингрелии настоящее… Ведь почему мой папа, царствие небесное, попал к Берии? Потому что моя мама была родственницей жены Лаврентия Павловича – Нины Теймуразовны. И посему, когда Берия чистил Ежова, отец уцелел. А вот дорогой Никита Сергеевич в самую что ни на есть оттепель и расправился с ним. У нас на Хрущёва с супругой разные взгляды, но это всё быльём поросло. До моего поступления в институт мы с мамой голодали. Кем она только не подрабатывала. Отец – шляхтич родовитый, бывший ответственный сотрудник МГБ, мать – княжна, бывший ответственный сотрудник Госполитиздата, а сын рос голодранцем. Голодное детство, но это что? Моего троюродного брата по папиной линии, родившегося в Питере в начале сорок второго, чуть не съели. Да, дорогой Костя, такие были времена, спасло его то, что он, как и я, субтильный, худенький с рождения…
Отец Толи Валидзе мне помог поступить в университет. В России выгодно быть хоть немного, да нерусским. Обязательно землячество чем-нибудь да поможет. От поляков не дождёшься, а грузины с евреями очень помогли. Мать-покойница, как Брежнев пришёл к власти, вернулась в Политиздат, дожила до защиты моей кандидатской диссертации… Мы в Москву тогда уже вернулись, двухкомнатную квартиру нам с мамой дали в год пятидесятилетия Октября. И она вздохнула наконец: сейчас заживём, и вот беда, как только не надо стало ежеминутно бороться за жизнь, болезни на неё и накинулись. Тяжело уходила… Помянем матушку, умницу мою, страдалицу… Всё хотела в Грузию к себе перед смертью наведаться, но родных не осталось, только очень дальние родственники, но они ей не могли простить предательства: большевизма, папиных подвигов… А она идейная до самой смерти была, плакала, когда кровавого тирана из Мавзолея выкинули. Такие люди были, Никиту считала хамом и презирала. «Предвестьем льгот приходит гений и гнётом мстит за свой уход». Только не гнётом, а идиотом. Распадом, энтропией, равнодушием… Инфантилизм погубил Россию. И пролетарский интернационализм… Как хорошо я захмелел… Победил индивидуализм. А тут ещё коммуникационный взрыв, персональные компьютеры, интернет, мобильные телефоны… В контенте побеждает поверхностность… Люди разучились быть в диалоге. Монологи воюют с монологами. Мультиплицирование одиночества вместо конвергенции и роскоши человеческого общения, поговорить не с кем… – уже как будто не с Костей, а с бутылкой беседовал Данила Иванович… – Муся, Му-ся! – довольно громко позвал он и предложил Косте: – Давайте вместе позовем: Му-ся, Му-ся! Ут-ка, ут-ка!
Морган встал и дисциплинированно трижды гавкнул, зевнул и опять лёг, положив морду на лапы.
Через несколько минут на веранду скорбно вошла Мария Петровна, за её спиной как будто пряталась Зоя.
– Даня, – сказала Мария Петровна строго, – как тебе не стыдно? Ты напился!
– При чём здесь я? – громко удивился профессор. – Где утка?
– Какая утка?
– Я тебя спрашиваю, Зойкина мать, где утка с яблоками?
– Ах, это? Даниил Янович, я пришла сказать тебе… – Мария Петровна как будто готовилась сообщить что-то торжественное, но не могла решиться.
– Что?
– Она сгорела.
– Как сгорела? – Данила Иванович побледнел.
– Она не хотела доходить, и я поставила духовку на 300.
А сама пошла сервировать стол, потом заслушалась, как вы пели, вспоминала, как мы с тобой ходили в «Современник» на «Вкус черешни» с Олеженькой Далем и Леночкой Козельковой, потом мы заговорились с Зоей…
– О чём?
– О жизни, Данечка!..
– Конкретнее.
– О том, ставить хрусталь на стол или не ставить, потом о…
– И что решили?
– Так и не решили.
– И утка сгорела?
– Да, Даня, она сгорела.
– Ну хотя бы яблоки остались?
– Да, немного осталось, и мяса немного осталось.
А картошка на противне тоже сгорела. Мы хотели вас порадовать этим противнем…
– Так неси что осталось! Меня тошнит уже от этих орешков. Да, вот и запах дошёл. Запах сгоревшей утки. Соседи подумают, что у нас заработал крематорий. Ох, что было бы, если бы был жив твой папа?! Что бы сказала твоя мама! Утку с яблоками проворонили! Позор, позор!
Костя думал, что это – какие-то шуточные семейные разборки. Данила Иванович ему очень понравился, но сейчас это был совсем другой человек, не тот, что обнаруживал пружины.