– Вон! – профессор встал и ленинским жестом указал на огромный портрет, на котором была изображена абсолютно счастливая юная шалунья в восточном наряде. – Твоя мать! Из родовитой хасидской семьи!
– Не сметь, не сметь!!! Трогать мою мамочку не сметь! – ещё выше завизжала ранее разговаривавшая глубоким прокуренным контральто Мария Петровна.
– Я и папашу твоего трону! – теперь ленинский жест профессора устремился на противоположную стену, на которой главенствовал парадный портрет Зойкиного деда в форме генерал-полковника. В руках он держал логарифмическую линейку, что символизировало связь армии с наукой. Дед смотрел в объектив, то есть всякому смотревшему на портрет – в глаза. Он вроде улыбался, но всем, кто встречался с взглядом портрета, через некоторое время становилось не по себе и уж точно не до смеха. Неизвестному Косте художнику удалось передать несгибаемую волю великого учёного и его беспощадный организаторский талант.
– Они из меня своим скупердяйством всю кровь выпили, всю! А ты, их дочь, допила. Хрусталь сохранила, а кровь испила! Ни капли не оставила, – срываясь на фальцет, кричал профессор. – Константин, вы не верите? Вот! – и полоснул колбасным ножом себе по руке.
– Ах! – охнула Мария Петровна.
– Папа! – вскрикнула Зоя.
Кровь не брызнула. Костя на секунду поверил, что действительно ни капли крови в Даниле Ивановиче не осталось. Но скорее всего, от волнения или от чего другого, он резанул себя тупой стороной ножа.
– Папа, мама, когда же это кончится?.. – маминым голосом взвизгнула Зоя, и Косте даже показалось, что она завершила свой вопрос неприличным словом на букву «б».
Зоя выскочила из столовой, громко хлопнув дверью.
Люстра мощно откликнулась.
Костя вспомнил, как ругались – правда, очень редко – его мать с отцом, как отец бегал с ремнём за сёстрами, а он, маленький, прятался под столом и плакал… Подумал, не пора ли сваливать? Помолвка не задалась. Но тут профессор крикнул мощно: «Зоя, вернись! Муся, верни её…»
Мария Петровна резко повернулась и, царственно ступая, пошла за дочерью.
Данила Иванович, воспользовавшись моментом, быстро налил себе и Косте вискаря, заговорщицки подмигнул, чокнулся и выпил. Тут же опять наполнил рюмки.
Женщины вернулись и были похожи на затравленных лисиц.
Костя налил будущему тестю грейпфрутового сока в бокал, но тот пить не стал, а, дожевав и проглотив хлеб с колбасой, сладко зажмурился. Потом корпусом и локтями сделал движение влево-вправо, как будто танцуя твист, и встал с рюмкой в руке.
– Милые мои! Да, Константин, мы тут немного повздорили, так, по-семейному… Ведь как всё просто. Ну и чёрт с ней, с уткой, будь проклят хрусталь… Вам, уважаемый Костя, отдельный респект от Марии Петровны за спасение падшего бокала и заступничество за купечество… Да, какая ерунда. При чём здесь купцы, хрусталь и утка?.. У меня единственная любимая дочь, которую мне подарила моя единственная любимая жена… – Мария Петровна тотчас налила в свой и в Зоин бокал нарзана. – И вот у неё появился достойный жених. Наконец. Вот он. Красивый, молодой, умный, работящий, ловкий – как прыгнул-то… Более скажу – а у меня глаз не замыленный, как сейчас говорят, – он талантливый человек. Я с ним поговорил всего пару часиков, он мне всё про себя рассказал, я ему – ничего… Так вот, Костя и Зойка! Родите мне, пожалуйста, внука. В законном браке, в незаконном, мне всё равно, нам с Машей нужен внук! А то мы сожрём тут друг друга в этом затхлом скрипучем хрустальном каземате…
– Дорогие мои дети… – начала, смахнув слезу, Мария Петровна.
– Мусенька, давайте выпьем за сказанное, – тихо прервал её Данила Иванович, – мы же не на Привозе, где каждая женщина считает своим долгом прервать мужчину… – он начал опять заводиться, но остановил себя, или сил уже не осталось. – За вас! Дочка и сынок!
Он чокнулся с Костей, к нему подошла дочь, он чокнулся с ней и чмокнул в лоб.
– Милая, с тобой мы чокнемся потом, – муж, подмигнув жене, поднял рюмку и опорожнил её. Запил грейпфрутом, начал есть третий бутерброд, но не доел. Заскучал, оглядываясь по сторонам.
Костя чокнулся с Зоей, сделал движение в сторону тёщи, но его за рукав перехватил тесть: «Не уходи!» Костя выпил и жадно заел выпитое бутербродом. Действительно, нужно очень проголодаться, чтобы с таким удовольствием есть докторскую колбасу с хлебом.
– Мусенька, мамочка, милая, поставь в знак примирения нашего с тобой любимого чёрного друга. Луя. Ту, про Моисея Амрамыча…
Столовую заполнил «Go Down, Moses» Луи Армстронга. Данила Иванович начал дирижировать, как будто купаясь и постепенно растворяясь в музыке, руки дирижёра опускались всё ниже. Некоторое время дирижировали, уже находясь на столе, только пальцами и наконец замерли.
Данила Иванович уснул.
– Костенька, поможете? – спросила Мария Петровна. – Даниил Янович сегодня очень устал, работал с шести часов утра, у него сейчас срочная работа, израильский грант, исследование о любавических хасидах. Это – Польша и Россия, его историческая территория, он очень эмоционально вживается в материал, всюду ему теперь мерещатся хасиды…