Потом скончался зам по АХЧ. Его нашли повешенным на берёзе на его же даче с табличкой на груди «PARTISAN» – ничего смешного, особенно с учётом того, что старик был участником войны. Его трагедия заключалась в том, что он пошёл на слишком близкий контакт с ларьком и не учёл, что братва, которая его крышевала, круче немецко-фашистских захватчиков. Трагедия же института заключалась в том, что он слишком хорошо территориально располагался и слишком много места занимал на карте Москвы… Я остался единственный, кто мог сохранить коллектив, клинику и собственно институт. Кто захочет ездить на работу в Челодарьево, в такую даль в районе кольцевой? Неравный бой вёл, столкнулся уже не с брутальными прорабами перестройки, а с настоящими строителями свободного рынка – пытали меня уже не роскошью, шантажировали семьёй, и я подписал. Всё, что просили, то и подписал. Остался без дела, без денег, без чести. Меня в газетах представили с одной стороны убийцей детей, с другой – матёрым коррупционером… Не помните заголовок в главной комсомольской газете: «Абрамович использовал в своих махинациях кровь христианских младенцев»? Это было как раз во время возвышения Романа Аркадьевича, так что кто-то ещё умудрился использовать мою драму для борьбы с ним… Но не посадили, ни меня, ни, к сожалению, его. Помог, как я уже рассказывал, болгарский мой спаситель, который тогда уже ушёл из органов в бизнес.
Я остался не у дел. Валя заступила на моё место, за мной осталась малюсенькая секция в Челодарьево, а кабинет «спасителя» расположился в бывшем конференцзале института. Ларёк победил, сотрудники института стали обременением к его зданиям и землям…
А самое страшное случилось, когда объявился тот вкрадчивый журналист, о котором я и думать забыл.
И стал он с девочкой моей общаться. Ну что, выросла, ей скоро 16 лет, пора паспорт получать, и вот объявился подлец на готовенькое и украл. И ничего не поделаешь… Он – отец, родная кровь. И что самое страшное – и жена переметнулась к нему. Дочка, кстати, не предала, папой его не звала, звала меня, но фамилию мою всё же при получении паспорта поменяла. А жена Валя предала, подалась к нему, не любила она меня, его любила, вот ведь каверза судьбы, к тому же он шёл в гору на телевидении, а в гору тогда ходили по трупам… Он вёл и ведёт, кстати, передачу на федеральном канале, рассказывает об ужасах социализма, а сам, подлюка, сын главного редактора «Социалистической индустрии», с детства был упакован от и до…
Я в знак протеста оставил Вале квартиру и переехал к матери. Стал регулярно выпивать и нашёл в этом занятии столько увлекательного, очень сильно отвлёкся… Несколько попыток совершил, чтобы вернуться в академическую науку, но такой воли, как, например, у Вали, у меня не оказалось. И желания тоже. И потому были только разовые приключения вроде того английского, о котором я вас подробно информировал.
Неинтересно стало жить. И не на что. Предлагали кафедру в Сибири, но не на кого было маму оставить. Я отказался и опять стал пить, и мама ничего со мной не могла поделать… Тут в детской поликлинике заведующая – моя ученица, взяла на работу, зная обо всех моих недостатках, но и там всё, не всё слава Богу, недолго продержался. Остался надомником… Ну всё это неинтересно…
– Борис Аркадьевич, почему вы думаете, что мне это неинтересно? Мне необыкновенно интересно всё, что вы рассказываете.
– Потому что мне, мне, мне это неинтересно. Особенно сегодня, сейчас… Знаете, Костя, может быть, я вам в письменном виде всё изложу, потому что такая «мыло-драма» наметилась, а вы всё же в близких сферах крутитесь, то есть вращаетесь – видите, одно слово, а как меняется смысл…
– Конечно, напишите… Я вас к себе в эфир позову, то есть сейчас официально приглашаю. На радиостанцию, раньше «Парус», а сейчас «МанияК» называется. У меня программа есть «Были люди», у вас, не скрою, могут быть отличные перспективы на радио…
– Были паруса, люди, а теперь маньяки. Не хочу, спасибо, не надо, – страшно удивил Костю педиатр. – Может быть, как-нибудь потом, а теперь я буду очень занят…
То, что педиатр так легко отказался от предложения о радиосотрудничестве, в перспективе, возможно, коммерчески весьма привлекательного, больно ударило Костю.
– Борис Аркадьевич, я не шучу, я вас ответственно приглашаю. Будете приезжать – за вами пришлют машину – раз в неделю, скажем, в субботу к восьми вечера, и мы будем с вами разговаривать, как сейчас, о чём угодно, о жизни. Без всякой цензуры, любые устные рассказы, отклики на политические события. Поначалу сто долларов за час, в месяц минимум двенадцать тысяч рублей, ведь какое подспорье в вашем нынешнем положении, я бы не отмахивался от такого предложения. Вам надо будет держать себя, готовиться к этой субботе, это – прямая дорога к, так сказать, выздоровлению.
– Костя, можно я пошучу?
– Пошутите.
– Можно плоско? Извините, спасибо, конечно, вчера бы я, конечно, согласился. Но двенадцать тысяч не спасут отца русской демократии… Знаете сколько я получал за визит в Лондоне?