То есть всё небо в сверкающих алмазах, оно стало не только синим, но и золотым, и пурпурным, и оливковым, и малахитовым… Горящим… И вслед за раскатами грома и сухой грозой разразилась музыка, которой он никогда не слышал. Как будто вступили все существующие в мире музыкальные инструменты, как будто окончательная симфония зазвучала…
Да, конечно, показалось – просто глаза заслезились и в ушах что-то зашумело из-за того, что он как-то неудачно высморкался.
– Да, Константин Викторович, я здесь, наверное, не скоро появлюсь, но мне важно вам сказать следующее… Ещё немного послушайте, потому что это для вас очень важно.
– Для меня? – удивился Костя.
– Для вас. Ведь мы с вами знакомы дольше, чем вы думаете, и знаю я о вас больше, может быть, чем надо… Напоследок лично для вас про предательство… Слушайте внимательно.
Костя насторожился.
– Про какое предательство?
– Это было в тот день, когда у вас родился сын…
– В день рождения?
– Я вас случайно увидел. Выхожу из магазина – за добавкой ходил, тоже, понятное дело, был в состоянии – смотрю, у вашего подъезда что-то большое и белое на асфальте лежит, но не снег… И это были вы, вы лежали, извините, на асфальте в одной рубашке…
– Даже без брюк? – Костя моментально сделался красным и закашлялся.
– Нет, в брюках, но даже без пиджака, не говоря уже о пальто, а на улице хоть и апрель, но мороз… С вами были какие-то люди, я так полагаю, сослуживцы, друзья, которые отмечали с вами рождение сына. Вы были явно в переборе, раз в таком виде и домашних тапочках выскочили на улицу своих друзей провожать. И все они тоже были в состоянии, но не в таком. Вы встать не могли… И вот что я вам скажу, дорогой Костя… Не друзья они вам, среди них были предатели.
– Лупанова там не было, его шофёр заезжал, передал поздравление шефа и подарок, – невпопад вступился перепуганный Костя.
– Я про Лупанова и не говорю. Значит, там было три тоже очень пьяных человека. Один молодой, вёрткий, звонкий, похожий на бывшего премьера Кириленко, но полноватый такой.
– Серёжкин? Да, и у нас его «киндер-сюрпризом» называли, мальчик из Коловрата, я его открыл, воспитал, поставил на ноги…
– А он вас на ноги ставить не захотел, он сказал: «Да всё с ним, с вами то есть, будет нормально, пошли такси ловить». Второй, длинный, худой…
– Прозоровский…
– Он говорил: нельзя его, то есть вас, тут оставлять, однако пошёл вместе с вёртким, но был и третий, на возрасте, вроде меня…
– Адамян его фамилия.
– Так вот он вас на скамейку пытался перекантовать, и у него ничего не получалось…
– Какой ужас, позор, соседи какие-то видели меня в том состоянии?
– Нет, думаю, не все…
– Слава богу, да, уже и поздно было… Я помню последний тост, зачем-то шампанское после виски стали пить. Это Лупанов пятилитровую бутыль виски прислал в подарок, я-то думал шампанским ограничиться, но нет, народ проголосовал за виски, Серёжкин был тамадой, столько слов было хороших сказано… Много выпил, всех целую, люблю, обнимаю, провожаю, это – помню, дальше – пропуск… Потом сразу утро, страшное, серое, хотел с балкона выброситься, так мне плохо, противно было, но потом вспомнил, что у меня сын родился, сын! И это меня спасло. Допил шампанское и счастливым сделался. Извините, с тех пор до сегодняшнего дня у меня практически ни капли спиртного во рту не было, и до того, как жену в роддом отправил, я тоже почти не пил…
Костя был тяжело ранен.
– А я хорошо всё запомнил, меня эта картинка, когда человека, абсолютно пьяного, бросают на морозе, отрезвила. Так вот вместе с этим вашим Абрамяном мы вас на скамейку посадили, пытались привести в чувство, но вы не приводились. Я кричу вашим друзьям, что надо вас хотя бы в подъезд транспортировать. Но длинный-худой и вёрткий-полноватый либо не слышали, либо, увидев, что уже есть кто-то в вас заинтересованный, умыли, так сказать, руки. Потом длинный прибежал за Абрамяном, так как молодой уже машину поймал, и тут он говорит мне – я у него доверие вызвал – он и говорит: на десятый этаж его, вас то есть, надо. «Номер квартиры не помню, ну хотя бы на этаж забросьте, он очень хороший человек, у него сегодня сын родился, но когда пьяный, невыносимым становится». Он убежал, а я… вынес невыносимое, но кода-то вашего не знаю. Спрашиваю вас, вы вдруг приходите в себя и говорите членораздельно: «три пятьсот и пятьдесят два в длину», и опять в отруб, но, слава Богу, из подъезда кто-то вышел. Я камень подложил к двери, чтобы не захлопнулась, и стал вас тащить…
– Стыдоба, – Костя закрыл лицо руками.