– Борис Аркадьевич, может быть, мне удастся убедить гендира, и будет сто пятьдесят?
– Торг здесь неуместен. Вот и пошутил.
– Двести.
– Нет, Костенька, вчера бы я согласился и на сто рублей, и бесплатно, и сегодня утром бы согласился…
– Что же сегодня случилось, Борис Аркадьевич?
Педиатр опять встал.
– Давайте пройдёмся, Костя, нет, не смогу, ноги что-то барахлить начали, такие вещи лучше сидя рассказывать… Сегодня… Итак, сегодня иду я на Пудовкина, на приём, в дом, где мемориальная доска Тарковскому. Поднимаюсь на шестой этаж, теперь я, слава Богу, благодаря вашей супруге-ангелу и вам несколько цивильнее выглядеть стал, как бабушки у нашего подъезда говорят… И вот домофон, лифт, поднимаюсь, дверь открыта, вхожу в квартиру, всё честь по чести, бахилы, маску надел… И вижу…
Педиатр говорил очень тихо, Косте было неудобно переспрашивать, Борис Аркадьевич как будто почувствовал партнёра и чуть прибавил звук.
– …и вдруг я вижу свою мать, маму мою… Какой она на всех фотографиях, когда молодая была, очень строгая и боевая. Боевая… То есть вот некая молодая мамаша, как две капли воды похожая на мою мать… Я к этому был не готов, совсем не готов… Но иду дальше вслед за мамашей… По коридору – в детскую… На стене театральная афиша, а там – Ара, Ира, Ирина Зыря-нова, понимаете?.. Остановился. Спрашиваю на автомате: это – кто, бабушка младенца? Мамаша говорит: никогда её так не называйте, она у нас ещё практически девочка, никак замуж выдать не можем…
Вроде сознания я не терял, но очнулся на полу, а мамаша эта молодая, волевая командует, кричит: «Мам, иди сюда, педиатр по ходу хлопнулся! Скорую вызывай!»
Я это всё слышу, говорю: «Не надо скорую, просто что-то ноги подкосились… это временно», – как-то сгруппировался, маску снял, достал нашатыря из саквояжа, нюхнул прямо из склянки, а тут и Ирина выходит…
Педиатр открыл свой саквояж, внимательно осмотрел содержимое, так внимательно, что и Костя в него заглянул, но педиатр медленно закрыл его и как-то покойно клацнул замочком…
– Она ничуть не изменилась, ничуть, в кино она давно не снимается, Баулин-то снимался до последнего, до самой то есть смерти, а она – нет, я её по телевизору давно не видел, только в старых фильмах, но выглядела она, клянусь, как тогда в Несебре…
Однако встать всё ещё не могу. Дальше немного как в замедленной съёмке. Взгляды встречаться начали, встретились, я к ней потянулся, а она тоже… оседать стала, узнала, значит, меня.
Дочка, вот боевая: «Ну, жесть, что ж это сегодня за день такой, сплошные обмороки, мам, ты-то чего?..» Я к Ире приполз с нашатырём, она коротко вдохнула его и заморгала, я даже слышал, кажется, как шелестят её ресницы. Очнулась. Я помог ей подняться и потому сам смог встать… Почувствовал её, вспомнил – не прошло и двадцати с лишним лет…
«Эй, товарищ, а не превышаете ли вы свои служебные полномочия?» – дочка строго так спрашивает. Я разомкнул, если так можно выразиться, объятья и помог Ире сесть… «Ничего, ничего, – говорит, – я сама, сама, всё хорошо, просто голова закружилась, спасибо, идите к ребёнку…»
Куда? Да, да, конечно, всё хорошо, всё кружится, но идём к ребёнку… Мальчик хороший, крупный, орёт отчаянно. Смотрю его, результаты анализов просматриваю… Всё двоится, троится, никогда у меня такого не было, но собрался, сфокусировался. Несколько, конечно, нервничаю, одно дело чужие дети, другое, когда… не чужие. Но собрался. Да, высыпания, да, температура… Нет, это – не корь, не краснуха, нет, не они, а то было бы очень неприятно… Взмок даже немножко, то есть мокрый совсем, но собрался… Нет, мальчик хороший. Ни пневмонии, которую подозревали, ни везикулопустулёза не обнаружил. Нет, не обнаружил. Но аллергия какая-то есть, на что? Хороший парень, из-за пустяка, а как организм-то собрался, какой отпор даёт. Животик ему гладил, пульпировал осторожно. Он плакать даже перестал и мной заинтересовался. Смотрит с удивлением, и я на него тоже. Сосредотачиваемся. Смотрим друг на друга, он как будто уже сосредоточился, а я животик всё поглаживаю… И вдруг он закрыл глазки, покраснел, зажмурился, напрягся всем тельцем и… опростался. С таким напором, что подгузник чуть не пробил артиллерист. С удовольствием это дело совершил. И сразу разулыбался, в голос даже засмеялся… «Молодца, доктор, – сказала дочь, – правильно говорят, мужику главное дать просраться…»
Это, Костя, не моя лексика, это лексика нынешнего поколения.