– Вот именно! Кое-как, где на себе, где вы оклёмывались временно и помогали ногами от ступенек отталкиваться, а то воевать начинали, приходилось за руки вас держать… Но втащил в лифт и довёз до десятого этажа, а вы не хотите из лифта выходить, ни за какие коврижки, но я помог… Дверь в ваш отсек – настежь, ну и у вашей квартиры тоже – искать не пришлось. Ну вползли как-то, затащил вас на кровать, уложил. На спину нельзя, надо на бок. Думаю, сразу уходить опасно, необходимо немного проследить, чтобы вы рвотными массами не захлебнулись, зашёл на кухню… Посидел, выпил того, чего купил, закуски у вас прилично оставалось, всё равно пропадёт, закусил, потом проверил вас… Лежите нормально на боку, ножки поджав по-детски так, трогательно даже. Я думаю – всё нормально, зашёл, извините, в туалет, порадовался за вашу хозяйку – такая там у вас чистота и аккуратность, выхожу, иду к двери на выход, и вдруг меня кто-то хвать за загривок…
Кто-то – это вы. Глаза сумасшедшие, горят не по-хорошему. Привели вы меня на кухню, посадили, я физически от природы сильный, но в вас тогда была какая-то необоримая, нездоровая сила, что я сопротивляться не стал. Учтите, пить вам нельзя, вы становитесь общественно опасным. И вот вы меня посадили напротив и почти всю свою жизнь рассказали, про все ваши проблемы: Зою, какую-то Анну Гавриловну, Марки-на какого-то с Физтеха с благодарностью вспоминали. Про отца очень хорошо говорили. Про родителей жены, особенно про мать её – плохо. Говорили, что вы лучший, первый во всём, что вы мегазвезда, что все потолки прошибёте, всех победите, что вы с Лобни, а завоевали-таки Москву. Так что я невольно в курсе… Неужели вы меня не запомнили?
– Нет, ничего не помню, простите, Борис Аркадьевич! Я потрясён… Ведь все считают Адамяна моим врагом, а Серёжкина – моим ближайшим другом, учеником, можно сказать, я с ним всегда был искренен… Какой кошмар…
– Это очень хорошо, что вы меня не запомнили. Это значит, что ваша доброта ко мне не из ответной благодарности происходит, а из исконных черт вашего характера и характера Зои Даниловны. А товарищи ваши – не все товарищи вам, особенно тот вёрткий, полноватый. Предатель он, плохой человек, а этот ваш армянин – хороший человек, а длинный, худой – колеблющийся…
– Не может быть, Прозоровский солидный, порядочный человек, отличный редактор, не может быть, и про Серёжкина нельзя так, я вам не верю, вам показалось, все пьяные были…
– Может быть, но имейте это в виду!.. Всё. До встречи, дорогой Константин Викторович, здесь мы с вами не скоро встретимся, кончилась моя прежняя жизнь в хорошем смысле слова… И последний вопрос, а где колдунья-то ваша?
– Почему моя? Какая колдунья?
– Ваша, ваша, не морочьте голову пламенному эротоману.
– Я не понимаю, о чём вы говорите, Борис Аркадьевич, – резко изменил тон Костя.
– Ну и хорошо, если показалось. Супруге вашей громадный привет передайте. Учтите, она, Зоя ваша Даниловна, – ангел. От добра добра не ищут. Всё, пошёл…
Педиатр и вправду пошёл, потом вернулся.
– Храни вас Бог, позовите, когда сына будете крестить. И вообще, если что…
Борис Аркадьевич двинулся к дому. Шёл несколько раскоординированно, как будто даже немного подпрыгивая. Но быстро и целеустремлённо.
Костя медленно покатил коляску вслед за ним.
Странная музыка звучала в его ушах. Если бы у него был талант отца, он её бы запомнил и записал. Сумасшедшая, всё включившая в себя, нескончаемая…
И в глазах то ли рябило, то ли опять мир взорвался неизвестными цветами радуги.
Костя Лобов не помнил, когда в первый раз обратил внимание на «Аббу», кажется, как только в апреле он начал курсировать с коляской вдоль речки Сетунь, она и была. Педиатра не было, а она уже была. Бежала трогательной трусцой, за ней – собачонка. То ли она выгуливала собачку, то ли собачка её.
Как-то Витька страшно разорался, Костя не знал уже, что делать, хотел на крейсерской скорости катиться назад домой, но вспомнил, как жена умоляла его во что бы то ни стало погулять с сыном – страшный хронический недосып, чтобы хотя бы на пару часиков вырубиться, не хотелось её будить… Пришлось вытащить малыша из коляски и укачивать на руках, долго и безуспешно. Бегунья остановилась и протянула руки к мальчику: «Какой хорошенький, давайте я попробую, укачаю его?» Хотя что может быть хорошенького в орущем месячном Фрадкове? Костя, чуть посомневавшись, передал в её руки извивающийся свёрток, она осторожно прижала его к груди и стала укачивать.
– Да вот уже и не плачет, – малыш постепенно действительно успокаивался, почувствовал женскую грудь и начал звонко чмокать, – какой крепыш, сколько ему? У вас вода должна быть…
На ребёнка она смотрела нежно, а на папу – одобрительно, с некоторым даже изумлением, как будто не верила, что от такого папы может такое чудо произойти. Она попоила младенца из бутылочки, которую не сразу нашёл Костя, и малыш успокоился.