– Не хватало времени, – твердым голосом закончила собеседница. И рассмеялась. – Мне то же самое все время внучка говорит. Так что все в порядке, не переживайте.
– Виолетта Сергеевна, я хотела к вам приехать, поговорить. Можно?
Кот терся о ноги, прося добавки.
– Да, конечно, когда хотите…
– А если прямо сейчас?
– Прямо сейчас не получится. Мне надо еще к вашему приходу приготовиться.
– К чему такие церемонии, Виолетта Сергеевна! Ничего не надо…
– Вам, может быть, и не надо, а мне – необходимо. Не каждый день я гостей принимаю. Так что в шесть вечера пожалуйте… И не раньше.
– Хорошо, договорились, – ответила Маруся, взглянув на часы. – В шесть я буду у вас. Ой, я же адрес не спросила.
– Я думала, вы помните. Тогда диктую.
– Минуту, сейчас возьму карандаш или ручку…
После разговора Маруся прошла в комнату бабушки и тщательно пересмотрела все ее бумаги и фотографии, сложенные в тумбочке в аккуратные папки. После четырехчасовых поисков она нашла фото, на котором была запечатлена группа молодых людей в каком-то московском скверике. На обороте фотографии была надпись: «Я и «партийцы». Ни даты, ни пояснений. Маруся пристально всматривалась в лица людей, но, кроме бабушки и Виолетты Сергеевны, остальные были ей незнакомы. Хотя Марусе показалось, что один молодой человек ей кого-то напоминает. Но вот кого? Было смутное чувство, что она его знает. И видела раньше. Но на Королькова-старшего человек был однозначно не похож.
Нужный дом Маруся нашла не сразу. Она кружила и кружила по дворам, ныряя то в один, то в другой, потом выныривала на улицу, прищуривалась и смотрела на номера зданий. Память молчала, хотя она думала, что должна была бы вспомнить дорогу, по которой ходила девочкой, но оказалось, что детские воспоминания имеют свои законы. Тогда она видела все другим: более ярким, нарядным и сказочным… Сейчас дома были обычными, старыми и обветшалыми, не похожими на те, что запомнились в нежном возрасте.
– Простите, – обратилась Маруся к мальчику на велосипеде, – где тут дом двадцать три?
– Вот, – махнул рукой мальчишка, не останавливаясь. – Перед вами.
Виолетта Сергеевна открыла Марусе дверь не сразу. Сначала раздались шаги – медленные, неторопливые, потом долго гремел замок, но дверь наконец распахнулась, и свет обвил золотистым столбом пожилую женщину.
Виолетта Сергеевна похудела и стояла, опираясь на палочку. У нее были седые волосы, коротко подстриженные и завитые. Светлые глаза подкрашены, на губах бледно-розовая помада. Кожа – белейшая, как утренний туман на траве. Серые брючки и голубая накидка – элегантно и вне сиюминутной моды.
– Постарела, да? – усмехнулась она. – Можешь ничего и не говорить. Все по твоим глазам вижу. Лиза свет Федоровна мне часто говорила: «Моя Руська совершенно врать не умеет. Как она жить будет, ума не приложу. Таких сразу ломают. Моментально».
– Пока жива, Виолетта Сергеевна. Как видите…
– Ванная – направо, если ты не забыла, а потом в большую комнату – к столу. Посиделки на кухне я не признаю. А вот столовые и гостиные уважаю.
В столовой ничего не изменилось: на своих местах были картины в красивых тяжелых рамах. Посередине стоял круглый стол, покрытый все той же яркой скатертью, что и в прошлые годы. На буфете – фарфоровый кот. И пузатый самовар.
– Все по-старому, – протянула Маруся. – Как и было.
– Конечно, – кивнула хозяйка. – Это молодежь любит перемены, а нам, старикам, важны традиции, чтобы все оставалось на своих местах.
Маруся села на стул с изогнутой спинкой и сказала, не глядя на Виолетту Сергеевну:
– У меня тут дело такое…
– Сначала чай. Или кофе будешь? Сейчас мода пошла – пить кофе по вечерам, – покачала она головой, поправляя накидку.
– Нет, чай. Как в старые времена, – улыбнулась Маруся.
На столе уже стояли блюдца с выпечкой, конфеты.
– Еще с детства этот самовар помню, – кивнула Маруся на буфет.
– Старинный. Мне он от деда остался. Наш род дворянский, в революцию много чего потерял, ну не об этом сейчас печаль. Вот самовар выжил. Ему сто лет в обед. Эпохальная вещь, можно сказать. Две революции пережил, войну, перестройку. Сейчас я тебе чаю налью.
– Да вы сидите, Виолетта Сергеевна. Вам, наверное, тяжело туда-сюда мотаться. Давайте я за вами сегодня поухаживаю.
– Ни-ни. Я сама. Тебе чай с чем? С сахаром, медом? Мед – липовый и цветочный. Выбирай.
– С липовым. Я уже и не помню, как он пахнет и какой на вкус.
– Закрутилась, доченька, а? – вздохнула Виолетта Сергеевна.
И от этого «доченька» предательски защипало в носу. Давно ее так никто не звал.
– Как мать-то поживает?
Маруся подтянулась. Любое упоминание о матери действовало на нее как холодный душ. Мгновенно приводило в чувство.
– У нее все хорошо. И у нее, и у Андрея, и у… Ганса. Все время меня зовут к себе, – почему-то соврала она.
Мать ее к себе не звала. Если только пару раз и несколько лет назад. Еще при жизни бабушки, как будто бы знала, что Маруся ни за что ее не оставит. А когда бабушка умерла, звать перестала. Наверное, она бы им только мешала и путалась под ногами. Мать уже давно жила своей устоявшейся жизнью и ничего не хотела менять.
