| The blush of pride mounted to the count's forehead as this thought passed through his mind. | И лицо графа покрылось краской оскорбленной гордости. |
| "Ridiculous?" repeated he; "and the ridicule will fall on me. I ridiculous? | - Смешно, - повторил он, - и смешным окажусь я... Я - смешным! |
| No, I would rather die." | Нет, лучше умереть. |
| By thus exaggerating to his own mind the anticipated ill-fortune of the next day, to which he had condemned himself by promising Mercedes to spare her son, the count at last exclaimed, | Так, рисуя себе самыми мрачными красками все то, на что он обрек себя, обещая Мерседес жизнь ее сына, граф повторял: |
| "Folly, folly, folly!--to carry generosity so far as to put myself up as a mark for that young man to aim at. | - Г лупо, глупо, глупо - разыгрывать великодушие, изображая неподвижную мишень для пистолета этого мальчишки! |
| He will never believe that my death was suicide; and yet it is important for the honor of my memory,--and this surely is not vanity, but a justifiable pride,--it is important the world should know that I have consented, by my free will, to stop my arm, already raised to strike, and that with the arm which has been so powerful against others I have struck myself. It must be; it shall be." | Никогда он не поверит, что моя смерть была самоубийством, между тем честь моего имени (ведь это не тщеславие, господи, а только справедливая гордость!)... честь моего имени требует, чтобы люди знали, что я сам, по собственной воле, никем не понуждаемый, согласился остановить уже занесенную руку и что этой рукой, столь грозной для других, я поразил самого себя; так нужно, и так будет! |
| Seizing a pen, he drew a paper from a secret drawer in his desk, and wrote at the bottom of the document (which was no other than his will, made since his arrival in Paris) a sort of codicil, clearly explaining the nature of his death. | И, схватив перо, он достал из потайного ящика письменного стола свое завещание, составленное им после прибытия в Париж, и сделал приписку, из которой даже и наименее прозорливые люди могли понять истинную причину его смерти. |
| "I do this, O my God," said he, with his eyes raised to heaven, "as much for thy honor as for mine. | - Я делаю это, господь мой, - сказал он, подняв к небу глаза, - столько же ради тебя, сколько ради себя. |
| I have during ten years considered myself the agent of thy vengeance, and other wretches, like Morcerf, Danglars, Villefort, even Morcerf himself, must not imagine that chance has freed them from their enemy. | Десять лет я смотрел на себя как на орудие твоего отмщения, и нельзя, чтобы и другие негодяи, помимо этого Морсера, Данглар, Вильфор, да и сам Морсер вообразили, будто счастливый случай избавил их от врага. |
| Let them know, on the contrary, that their punishment, which had been decreed by providence, is only delayed by my present determination, and although they escape it in this world, it awaits them in another, and that they are only exchanging time for eternity." | Пусть они, напротив, знают, что провидение, которое уже уготовило им возмездие, было остановлено только силой моей воли; что кара, которой они избегли здесь, ждет их на том свете и что для них только время заменилось вечностью. |
| While he was thus agitated by gloomy uncertainties,--wretched waking dreams of grief,--the first rays of morning pierced his windows, and shone upon the pale blue paper on which he had just inscribed his justification of providence. | В то время как он терзался этими мрачными сомнениями, тяжелым забытьем человека, которому страдания не дают уснуть, в оконные стекла начал пробиваться рассвет и озарил лежащую перед графом бледно-голубую бумагу, на которой он только что начертил эти предсмертные слова, оправдывающие провидение. |
| It was just five o'clock in the morning when a slight noise like a stifled sigh reached his ear. | Было пять часов утра. Вдруг до его слуха донесся слабый стон. |
