— В детстве я получал стипендию и учился в Харроу. — Грей поморщился. — Вы наверняка помните бедняг вроде меня по вашим школьным дням?
Эллиот помнил.
— Да, сэр. В Итоне были мальчики, которые получали стипендию.
— Они все были или совсем затюканные, или высокомерные, не так ли? — Эллиот открыл было рот, но Грей опередил его: — О, ни к чему это отрицать! Это было ужасное положение, но в то же время оно открывало невероятные возможности перед мальчишкой, который родился над лавкой мясника. Признаюсь, в те непростые времена я не раз бывал бит, и это случалось бы еще чаще, если бы не Джон Таунсенд. — Грей улыбнулся воспоминаниям. — Он был из тех самодостаточных личностей, кому наплевать на чужое мнение, всегда поступал, как считал правильным. — Улыбка сползла с лица Грея, и он цокнул языком. — Полагаю, это качество его и сгубило.
— Хотите сказать, из-за этого он продавал врагам наши секреты?
Грей снова поморщился.
— Если говорить об этом вот так, без прикрас, звучит ужасно, но истина такова: конфликт в колониях разобщил нашу страну как ни один другой, кроме, разумеется, Гражданской войны. Семьи разделялись на два лагеря, которые сражались друг против друга.
— Я знаю, как война разделила общество, сэр, но продавать военные секреты — это не то же самое, что занять чью-то сторону и сражаться за нее, — возразить Эллиот.
— Разумеется, — с грустью признал Грей. — Так или иначе, я сильно переживал за Джона, когда это случилось. Особенно меня беспокоило, что он утверждал, будто невиновен. Видите ли, я знал его так хорошо, что был убежден: он принял бы на себя ответственность за свои действия, чем бы это ему ни грозило. Джон не был ни лжецом, ни трусом. Должен признать, я испытал немалое облегчение, когда он сбежал до суда: услышать приговор ему было бы… мучительно. Я полагал, что с этим делом покончено и о случившейся трагедии лучше забыть, но теперь узнал, что у Брауна были доказательства, которые могли бы вернуть доброе имя моему лучшему другу. Не сомневаюсь, вы можете себе представить, каково мне было узнать о несчастном случае.
— Могу, сэр, но все равно не понимаю, при чем тут мисс Браун. Если бы ее отец был жив, она могла бы спросить у него, какие доказательства он намеревался передать Уордлоу, и убедить его…
— Доказательства были у Брауна, — перебил его Грей.
— Да, я знаю, — раздраженно сказал Эллиот, не понимая, зачем его прервали.
— Но вы сказали «ее отец».
— Да, Коллам Мунго Браун — отец Джозефины Браун.
Глаза Грея вылезли из орбит.
— Так она вам не сказала…
— Что не сказала?
— Она не дочь Брауна, Уингейт. Ее зовут Элизабет Джозефина Таунсенд; она дочь графа Пакенема. И поскольку патентная грамота[7] позволяет женщинам в ее роду наследовать титул, она не просто дочь Джона, а нынешняя графиня Пакенем.
Джо обтерла кружку и поставила на полотенце, прежде чем в пятый раз проверить содержимое сумки.
Услышав раздраженное «карр…», она подняла глаза от аккуратно набитого саквояжа на Ангуса и с виноватым выражением лица объяснила:
— Знаю, я веду себя глупо, но это первый отпуск в моей жизни. Что, если забуду что-нибудь нужное?
Ангус молча таращился на нее.
Внезапно Джо вспомнила, что сердита на него, и нахмурилась.
— Так вот о чем я хотела с тобой поговорить. Не смей воровать у Эллиота, или слуг в его коттедже, или… — Джо вскинула руки. — В общем, просто не смей воровать. Ясно?
Ворон щелкнул клювом, и Джо удивленно взглянула на него. Никогда еще он не вел себя так… враждебно по отношению к ней. Она поистине была в отчаянии. Действительно удачно, что цирк закрывался на месяц и ей выпала возможность уехать самой и увезти Ангуса подальше от ее сослуживцев, особенно от Франсин, фокусницы, а точнее, от Генри, ее кролика. По непонятной причине Ангус постоянно воровал у кролика игрушки. Особенно ему полюбилась вырезанная из дерева морковка — любимая игрушка Генри.
Джо чего только не делала, чтобы его образумить — даже вырезала почти такую же морковку, но Ангус не обратил на новую игрушку никакого внимания.
Джо в замешательстве посмотрела на птицу, которая много лет была ее самым близким другом, и, вздохнув, позвала:
— Иди сюда.
Ангус подлетел к ней и уселся на плечо с мягким изяществом, которое не переставало ее поражать. Джо улыбнулась и почесала ему под клювом.
— Не вынуждай меня злиться.
Ворон замурлыкал, зная, что ей это безумно нравится.
— Почему ты воруешь? Это оттого, что я никак не могу найти твою косточку?
От слова «косточка» Ангус встрепенулся. Это была его любимая игрушка, деревянная косточка, которую Мунго вырезал, когда ворон был еще птенцом. Ангус обожал косточку и всюду таскал с собой, но незадолго до смерти Мунго проклятая штуковина потерялась. Он пообещал вырезать новую, но не смог — погиб.
С тех пор Джо вырезала ему не одну, а несколько косточек, но Ангус к ним не притронулся, хоть они и выглядели точно так же, как образец. Джо оставалось только предположить, что ворон любил ту косточку потому, что ее вырезал Мунго.
