Этот мыс всегда вызывал страх у моряков из-за царившей там непогоды. Отсутствие плотных льдов приводит к постоянным штормам, а если внезапно наступает затишье, то весь этот пустынный ландшафт тотчас погружается в плотный липкий туман. Впервые на карте мыс обозначил Семен Челюскин, прибывший сюда на собачьих упряжках в 1742 году, а спустя сто пятьдесят лет самую северную точку России обошел со стороны моря Норденшельд. Ему предсказывали, что путешествие на мыс Челюскин станет для него последним, а министр обороны Швеции Карл Густав фон Оттер даже выступил против экспедиции, которая, по его мнению, оказалась бы чересчур рискованным мероприятием. Но, несмотря ни на что, в 1878 году Норденшёльд все же вышел в море. «Вега» форсировала этот страшный мыс без каких-либо драматических событий, однако увиденное совершенно не впечатлило Норденшельда: «[…] это был самый однообразный и пустынный ландшафт, который мне когда-либо доводилось видеть на просторах Крайнего Севера»[6].
Пограничники не разрешили нам высадиться на мысе, поэтому пришлось довольствоваться прогулкой вдоль рифов на надувных лодках. Когда мы подошли ближе, стало ясно, почему россияне сочли наше присутствие столь нежелательным. Мыс Челюскин представлял собой самую настоящую экологическую катастрофу, пародию на всеобщую российскую разруху и полное отсутствие какой-либо организации. Здесь уже не сотни, а
Щитом для самой северной точки Евразии служили черные отвесные скалы. За обрывом раскинулось небольшое кладбище. На берегу в память о Руале Амундсене был возведен мемориал, а где-то неподалеку находился памятник Норденшёльду. Рядом с кладбищем установили российский красно-зеленый погранпост, такой же грязный и обветшавший, как и вся база.
Дни, проведенные в открытом море, походили один на другой, можно даже сказать, что они мало чем отличались от обычной жизни. Тревога, которая в течение первых нескольких дней заставляла меня беспокойно ходить взад-вперед по палубе и вверх-вниз по лестнице, постепенно уходила, уступая место безмятежности, больше напоминавшей безразличие. Корабль продолжил путь, и мне все-таки удалось успокоиться. Пенсионеры спали. Я заметила, как по мере нашего продвижения на запад и преодоления очередной долготы, их одолевала все большая усталость. Они отправлялись отдохнуть после завтрака, обеда и полдника, а также не прочь вздремнуть во время вечерних лекций о полярной истории.
А вот Анатолий, один из русских пассажиров, решил не тратить время на сон. По нескольку часов подряд он энергично наматывал круги по нижней палубе – таким вот образом он мог прошагать целых семь часов подряд. Этому обладателю небольшого брюшка миновал пятый десяток, и его активное присутствие чувствовалось повсюду. Во время наших выходов на берег он никогда не расставался со своим айпадом:
– Дорогие друзья, я сейчас стою на исторической земле, где состоялась встреча Нансена с Джексоном и успело побывать бесчисленное множество других экспедиций, – наговаривал он на камеру, как только мы сошли на берег на мысе Флора. Затем он без запинки перечислил названия всех остальных экспедиций, сумевших добраться до мыса Флора на Земле Франца-Иосифа – одной из наиболее оживленных точек в эпоху великих полярников.
