Мы по русскому обычаю завернули в пивнушку. Иван Максимович ничего не пил и ничего пить не мог. В том же Ананьеве был такой инцидент: одна докторша — весьма неясного происхождения, на соседнем чердаке прятала какой-то ящик с неизвестным мне содержимым. Ящик этот требовалось перенести в ее квартиру, для чего, по ее подсчетам, требовалось человек десять носильщиков — а человек десять — это уже рискованная вещь. Мы с Поддубным этот ящик сволокли вдвоем. Докторша угостила нас разведенным спиртом. Иван Максимович долго отказывался, пока, наконец, его не уговорили. Уговорили. Уговор кончился нехорошо. После первой стопки Иван Максимович стал стучать кулаком по столу. Тамаре Владимировне пришлось пустить в ход всю свою женскую дипломатию, чтобы Ивана Максимовича довести до нашей комнаты. Иван Максимович подчинился беспрекословно и был доведен…
Так что в пивнушке мы принялись за так называемое ситро — это просто вода, относительно которой имеются предположения, что она все-таки — кипяченая. Иван Максимович сидел, понурив свои грузные плечи, и говорил:
— Ого, бис его матери — усю жизнь за русскую славу боролся — а теперь и за шматок хлиба бороться негде.
Бороться было негде — профессиональная борьба была запрещена. А «шматок хлиба» Ивану Максимовичу очень был нужен. Все то, что он за много лет заработал на ковре — было реализовано в виде небольшого хуторка «пид Полтавой» —
Садок вишневый коло хати,
Хрущи над вишнями гудуть…
— и вообще — идиллия. Большевики раскулачили и хуторок, и садок, отобрали даже все медали и призы Ивана Максимовича. Несмотря на свое явно крестьянское происхождение и полное отсутствие какого бы то ни было отношения к «эксплуататорским классам» и к политике — Иван Максимович сидел в полтавской чрезвычайке, сидел в московском ГПУ…
* * *
