Советские газеты не без некоторой гордости сообщают, что Иван Максимович нынче, в шестьдесят семь лет, борется в провинциальных цирках. Тон газет несколько хвастлив: знай-де наших, советских — даже в шестьдесят семь лет еще борется человек. О том, как Ивана Максимовича ограбили до нитки, о том, как его таскали по чрезвычайкам, о том, как его выманивали из Америки и о том, что человеку в шестьдесят семь лет пора бы не возиться на ковре, а жить на покое, что надо было бы ему — хотя бы в возмещение всего ограбленного, дать хоть какую-нибудь пенсию — советская печать, конечно, и не заикается. В числе прочих разочарований своей жизни — Иван Максимович испил еще и чашу возвращенчества: «как девочку сманили… Казали, едь на родину»…
Вот он и приехал»[240].
Возвращаемся в начало 1920-х. Из Ананьева Солоневичи вернулись в Одессу. На какое-то время Ивану Лукьяновичу пришлось вспомнить свой петроградский опыт работы грузчиком:
«В мир одесских грузчиков я окунулся летом 1921 года <…> Одесские грузчики говорили о революции безграмотно, но мудро, а меня опекали всячески. За годы голода и тифов я сильно ослабел физически и шестипудовые мешки приобрели несвойственную им тяжесть. Мне было очень трудно. Кроме того, наличие в грузчицкой среде человека в очках вызывало недоуменное и подозрительное внимание советской полиции, — меня укрывали от этого внимания.
<…> Техника гражданской войны была выработана окончательно: главной опорой большевиков в Одессе был уже чисто уголовный элемент во главе с профессиональным бандитом Яшкой Япончиком, — грузчики все это знали очень хорошо. Город голодал. Грузчики организованно и традиционно воровали все, что было в порту и что можно было съесть. Но и этого с каждым днем становилось все меньше и меньше. Одесский пролетариат вымирал от голода.
