Словом, оказалось, что мы с Иваном Максимовичем, так сказать, сослуживцы. Ананьевский спортклуб своими всевобучевскими пайками подкармливал некоторое количество белых офицеров. Пайков этих было не очень много («штатные ведомости») и особенным плодородием они не отличались. Возникла мысль о благотворительном спектакле. Этот спектакль тоже был довольно фантастическим предприятием. Там было два коронных номера: Борис Солоневич пел «Во Францию два гренадера» — при оглушительном голосе и без избытка музыкального слуха. А потом была борьба Ивана Поддубного с Иваном Солоневичем»[239].
Солоневича в конце XX — начале XXI века на родине переиздавали не раз, но в основном его крупные произведения. Газетная публицистика Ивана Лукьяновича, если говорить всерьез, по-прежнему лежит под спудом и выдается широкой публике в час по чайной ложке. А потому не будем стесняться обширных выдержек из статей, которые не читаны русскими людьми уже три четверти века. Тем более, что и героем писаний Солоневича является личность легендарная.
«Спроектировали благотворительный вечер, доход с которого де-юре должен был пойти в ведомство всеобщего военного обучения, а де-факто пошел в пользу офицеров. Борис пел «Во Францию два гренадера» и кидал двухпудовики, а я вылез бороться с Поддубным.
Техническая сторона дела заключается в том, что техника любительской борьбы в России стояла на необычайно высоком уровне. Я борьбы не люблю и этим делом «по специальности» не занимался. Но все-таки технику знал. В 1918 году я провозжался целый час со Збышко-Цыганевичем (старшим) и кончили более или менее вничью. Меня этот матч весьма мало интересовал, а Збышко-Цыганевич рисковал подорвать свою репутацию. Техника у меня была немного выше. И поэтому я был уверен в том, что и с Поддубным я справлюсь.
Из этого мероприятия не вышло ничего. Правда, Иван Максимович отнесся ко мне несколько презрительно, как к любителю и дилетанту. Почему чуть-чуть не был положен на первой же минуте: положить Поддубного на первой минуте — это было бы весьма высокой маркой. Но это не удалось. Думаю, что последующие шестнадцать минут являли собою довольно жалкое зрелище: Иван Максимович обозлился. Насколько я вспоминаю, я летал по ковру, как осенний лист, крутимый бурей. Тамара Владимировна несколько всплакнула в партере — и на семнадцатой минуте я был уложен по всем правилам этого благородного искусства.
Поддубный, конечно, бороться не умел. Но это была такая чудовищная сила, что о сопротивлении всерьез — не могло быть и речи. Я продержался несколько более шестнадцати минут. Эти шестнадцать минут обошлись мне довольно дорого: две недели после этой борьбы каждая связка и каждый мускул болели и ныли по отдельному…
