Потом всем нам, по «внутренне-политическим причинам», пришлось бросить и Ананьев. Некоторое время Поддубный и Борис (изредка и я) ездили по украинским селам, в качестве этакого балагана. Борис пел своих «Двух гренадеров» и швырял двухпудовки, был еще какой-то офицер-виолончелист, который играл, кажется, Баха, и никакого успеха среди украинских мужиков не имел, и потом мы вступали в схватку с Поддубным, на этот раз, конечно, не всерьез. Это был самый коронный номер, приносивший нам наибольшее количество яиц, сала и прочего в этом роде.
Несколько позже, когда и из Ананьева пришлось эвакуироваться, мы в Одессе организовали «настоящий международный чемпионат греко-римской борьбы», в каковом чемпионате Борис прятался от чрезвычайки под кличкой австралийского чемпиона Боба Кальве, а я — под кличкой финского чемпиона Ярвинена — и потом из всего этого ничего не вышло. Нашелся какой-то финн, который пришел ко мне за кулисы, поговорить со своим соотечественником на своем родном языке. Ну, что я мог сказать по-фински?
Дело кончилось плохо: я кое-как успел сбежать; Борис попал в чрезвычайку. Бориса мы все-таки кое-как выручили (просидел все-таки год). Поддубный же в один не совсем прекрасный день ввалился в нашу опустевшую комнату и плюхнулся всей своей восьмипудовой тушей на пол: тиф. Тамара Владимировна, мобилизовав все свои ресурсы, ухитрилась отправить его в больницу.
В дальнейшем дела пошли совсем путано. Я узнал о том, что Поддубный уехал в Америку и порадовался за хорошего русского человека. Не то в 1929, не то в 1930 году мы с братом встретили его на Тверской — у него рост даже как будто уменьшился: обтрепанный, рваный, голодный. Говорили, что в Америке у него остался миллион долларов его борцовских гонораров (конечно — преувеличение) и что большевики постарались вытащить его из Америки, надеясь вместе с ним вытащить и его миллион. Не знаю — вытащили ли. Вероятно — нет. Иван Максимович имел чрезвычайно грустный вид: обманули, сманили, почти что изнасиловали.
Вместо утешения я не нашел ничего лучшего, как задать ему язвительный вопрос:
— А политикой-то, Иван Максимович, интересоваться стоило бы?
— Да, стоило бы… А вот теперь всю жизнь боролся, шестьдесят лет, пора бы отдохнуть… Ты думаешь (он называл меня на «ты»), за что я боролся? Чтоб какой-нибудь сукин сын да русских борцов клал?..
